Книга В тисках чужого выбора, страница 23 – Светослава Левкой

Они больше не возвращаются к этой теме в тот вечер — но что-то в воздухе между ними меняется, становится честнее, будто этот короткий, неукрашенный разговор весит больше, чем весь романтический день до него.

В отеле Никита провожает её до номера. Останавливаются у двери — и повисает та самая неловкость, которая случается, когда день был слишком хорош, чтобы просто разойтись по разным сторонам коридора без каких-либо слов.

— Спасибо, — говорит Вера, крутя в руках ключ-карту. — За сегодня. Правда.

— Сегодня станет одним из самых любимых дней за последнее... — он останавливается, будто подсчитывая, и потом просто заканчивает: — Долгое время.

Секунду они просто стоят друг напротив друга. Вера чувствует, как что-то в груди тянется к нему — то ли шагнуть ближе, то ли позволить ему это сделать первым, — но вместо этого она отступает на шаг назад, к своей двери.

— Спокойной ночи, Никита.

— Спокойной ночи, — он улыбается — тепло, без нажима, — и уходит по коридору к своему номеру.

Вера закрывает дверь, прислоняется к ней спиной на секунду, будто пытаясь удержать в себе весь этот вечер целиком, прежде чем он растворится в обычной ночной рутине.

Она смывает макияж, расчёсывает волосы, надевает ночную рубашку — привычные, механические движения, за которыми прячется целый ураган мыслей. Забирается под одеяло, гасит свет, лежит некоторое время, глядя в потолок и прокручивая в голове день — набережную, его руку, аромат апельсинового соуса, ту тень на его лице при упоминании отца.

Она почти засыпает, когда раздаётся стук в дверь — тихий и неуверенный.

Вера хмурится, поднимается, накидывает халат и подходит к двери. Открывает — и на пороге стоит Никита, прижимающий к груди подушку, которую он, судя по всему, притащил из своего номера. Вид у него одновременно смущённый и до нелепого решительный.

— Я не могу уснуть, — признаётся он без предисловий.

Вера моргает, глядя то на него, то на подушку.

— И поэтому ты пришёл сюда... со своей подушкой?

— Я привык, — он слегка пожимает плечами, будто и сам немного удивлён собственному признанию. — Последние месяцы. Даже с этой дурацкой стеной между нами я как-то привык, что ты рядом дышишь в темноте. А тут тишина, и я просто... не могу уснуть один.

Вера смотрит на него — взрослого мужчину, бизнесмена, который стоит на пороге гостиничного номера в Париже с подушкой, прижатой к груди, как ребёнок, прибежавший к родителям после страшного сна, — и не может сдержать смех. Тихий, беззлобный, но самый настоящий.

— Ты серьёзно сейчас?

— Абсолютно, — не раздумывая отвечает он, и от этого становится ещё смешнее.

Она качает головой, но отступает в сторону, впуская его. Он проходит мимо, чуть смущённо, будто до последнего не был уверен, что она не захлопнет дверь у него перед носом.

Никита кладёт свою подушку на кровать — ровно посередине, между тем местом, где спала бы она, и тем, где расположился бы он сам. Жест выходит настолько нарочито аккуратным, что в нём прочитывается сразу всё: и уважение к её границам, и негласное обещание не переступать черту, которую она однажды провела.

— Спокойной ночи, — говорит он, укладываясь на свою половину поверх одеяла, прямо в футболке и домашних штанах, в которых пришёл.

Вера некоторое время стоит у кровати, глядя на эту картину — подушка-барьер, снова возникшая между ними, только теперь не как символ отчуждения, а как знак уважения к существующим договорённостям и её выбору.