Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 102 – Мара Евгеника

— Всё в порядке, — отвечаю спокойно. — Я просто... я очень соскучилась по детям и приехала.

Няня кивает, забирает Машку — та не сопротивляется, только болтает ногами и мычит что-то про «папу» и «мо-море».

Я беру Ваню за руку. Он сжимает мои пальцы, крепко-крепко, будто боится, что я исчезну.

— Пойдём, Ванечка, — говорю тихо. — Расскажешь мне всё. Покажешь, где как ты живешь, где твоя комната.

Мальчишка кивает и ведёт меня по коридору. Рассказывает. Про пальмы, про песок, про то, что видел рыбок — «прямо в воде, мама, они разноцветные!».

Про то, как папа учил его стоять на доске — «но я ещё маленький, у меня не получилось, я упал, а папа смеялся, но не ругался».

Про то, что у него есть своя комната — «маленькая, но там много игрушек, папа купил». Про то, что он спать один боится, а Машка иногда приходит к нему под одеяло — «она маленькая, она не знает, что это моя комната».

Про то, что он ждал меня. «Каждый вечер выходил на веранду и смотрел на ворота. Вдруг ты придёшь».

Моё горло снова перехватывает невидимая петля материнской боли.

Я мягко сжимаю его руку, делаю глубокий вдох.

— Я здесь, маленький. Я здесь.

Няня предлагает пойти на пляж: «Мистер и старшие дети там, катаются на серфинге».

Я соглашаюсь. Мы идём вместе — няня с Машкой на руках, я с Ваней за руку. Он всё время поглядывает на меня, проверяет, не исчезла ли я. Улыбается робко, неуверенно, как будто боится поверить в своё счастье.

А потом происходит то, от чего моё сердце останавливается, а после бьётся в два раза быстрее.

Ваня отпускает мою руку, подбегает к Машке, которая уже сползла с рук няни и теперь ковыляет по песку сама, и берёт её за руку.

— Маш, тут камешек, — говорит он. — Остоложно, не упади.

Машуня смотрит на него, серьёзно кивает и выдаёт что-то вроде «а-а-а-а».

Ваня терпеливо ведёт её вперёд, обходя острые ракушки и влажный песок.

Он маленький, почти такого же роста, как и моя дочуринка, но держится как взрослый — заботливо, нежно, по-настоящему.

Это умиляет меня до слёз. Потому что этой тихой заботой, этим умением быть опорой, этой готовностью защищать — Ваня так похож на Савву. Тот же взгляд, та же серьёзность, то же трепетное сердце.

А потом я вижу их. Свою семью.

Море — бирюзовое, бесконечное, с белыми барашками волн.

Небо — яркое, солнечное, без единого облачка. Белый песок, который хрустит под ногами. И они — мои старшие дети.

Слава на доске — серьёзный, сосредоточенный, ловит волну.

Ия смеётся, размахивает руками, почти падает, но удерживает равновесие.

Платон и Марк носятся по мелководью, поднимая тучи брызг.

Все они загорелые, счастливые, живые.

А в центре всего этого — Мамонтов. Он стоит на доске, широко расставив ноги и раскинув руки.

Савка ловит волну, оседлывает её, как выныривающего кита, и летит по гребню, рассекая воду.

Его светлые волосы мокрые, прилипли ко лбу. Мышцы играют под загорелой кожей.

Он смеётся — громко, свободно, как мальчишка. Совсем не похож на того усталого, измотанного человека, которого я видела в палате больницы.

Он счастлив. Они все счастливы.

И сердце моё тает.

Я понимаю — окончательно, бесповоротно — что моя жизнь с ними. На этом берегу. В бирюзе этого моря. В этом безумии, которое устроил этот мужчина, похитивший моих детей и прилетевший на край света.