Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 104 – Мара Евгеника

— Не знаю, — отвечаю честно.

— Не ругайтесь, — просит Платон. — Мы устали, что вы ругаетесь.

Напрягаюсь от слов сына и обещаю:

— Мы постараемся.

Увидев отца, дети сразу, дружно, отходят в сторону. Оставляют нас одних.

Савва поднимает голову. Видит меня. Замирает.

Я не выдерживаю. Иду на него.

— Мерзавец! — кричу, теряя контроль. — Подлец! Как ты мог?!

Мамонтов смотрит на меня. На его лице — облегчение, радость и открытая мальчишеская улыбка. Словно он всё это время ждал этого момента. Ждал меня.

— Я знаю, милая...

Смеется Савка.

— Всё знаю, любимая. Ты совершенно права. Во всем права!

Я замахиваюсь, ударяю его в грудь.

Мамонтов не уворачивается. Стоит, смотрит на меня спокойно.

— Ты меня бросил, гаденыш!

— Нет…

Савва качает головой.

— Я дал тебе время остыть и подумать.

— Ты мне изменил!

— Да, — тяжело вздыхает Савва. — Я виноват. Очень. Признаю это. И готов искупать свою вину всю жизнь.

После этих слов он делает шаг ко мне.

Я отступаю. Не потому, что боюсь.

Потому что внутри всё горит.

— Но ты же с другой.., — осекаюсь, вспоминая слова сыновей и психолога: «Сделайте вдох. Посчитайте медленно до десяти…»

— Не любил…

Говоря, Савва делает шаг на меня.

— Я люблю только тебя, моя заноза!

— Врёшь! — восклицаю и отступаю назад.

— Нет… Не вру.

Савва делает ещё шаг на меня.

— Мариша, дай мне возможность. Дай шанс…

Мамонтов смотрит на меня.

Его синие глаза — такие же, как у Вани — ласкают в моё лицо, губы, рук, сжатые в кулаки.

Савва не защищается и не оправдывается. Соглашается со всем, что я ему кричу.

Делает шаг за шагом навстречу.

Я кричу, бью его в грудь, обзываю последними словами. А он улыбается и ловит меня в объятия.

— Ненавижу тебя! — кричу шёпотом, задыхаясь от слёз.

— Это ты врешь, любимая, — отвечает он спокойно. — В тебе нет ни капли ненависти…

С этими словами Савка наклоняется и накрывает мой рот поцелуем.

В этот момент нашу идиллию разрывает крик Машки.

Наша малыха сидит на песке и с ужасом смотрит на свою мокрую пижаму.

— Па-а-апа! — орёт на весь пляж Машка. — Я абкакалась!

Савва отрывается от моих губ, смотрит на дочь, на меня, снова на дочь. И начинает смеяться — громко, раскатисто, запрокинув голову.

— Я всегда знал, что эта бестия — твоя копия, — говорит он, подхватывая Машку на руки. — Ни одному мужику покоя не даст. Вся в мать. Душу вывернет и мозг наизнанку. Ни один мужик на ней зубы обломает.

И тут раздается тихий голосок Ванечки, который резко и решительно подходит к отцу:

— Нет. Маша хорошая. Не лугай ее. Меня налугай, а Машу нет…

Савка гладит Ваню по голове и оснований сына: «Молодец — Ванюша! Женщины всегда правы, потому что они женщины!»

С этими словами Савка идёт с Машкой в воде — смывать страхи дочуринки.

А я подхватываю Ваню на руки и остаюсь на берегу.

Смотрю вслед мужу без приставки «бывший».

Смотрю на его сильную спину, на мокрые волосы, на дочку, которая обнимает его за шею и что-то лепечет на своём детском языке.

В моей голове — тишина. Внутри — пустота. Но не та, от которой хочется выть. Та, которая ждёт, чтобы её заполнили. Чем-то новым. Чем-то живым. Может быть, новой любовью.

Перевожу взгляд на Ваню. Он смотрит на меня. В его глазах — надежда.

— Ну, что, сыночек?

— Ты не уйдёшь? — снова мне шепчет на ухо Ванечка.