Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 109 – Мара Евгеника

Марина

Мы возвращаемся в дом.

Тишина.

Дети спят, няня ушла к себе.

Мы одни. Он и я.

Бывшие муж и жена, которые только что целовались на пляже.

Я не знаю, что теперь будет.

Не знаю, как смотреть ему в глаза.

Не знаю, как смотреть на себя.

Не знаю, как вести себя.

Мамонтов, словно услышав мои мысли, нарушает тишину:

— Пойдём чай попьём…

Говоря, Савка смотрит на меня так, что мое сердце делает кульбит.

Киваю и молча иду за ним на кухню.

Савва ставит чайник, достаёт кружки.

Я сажусь на табурет, смотрю на его руки — сильные, загорелые, с перевязанным пальцем.

Мамонтов всегда таким был — заботливым и хозяйственным. Он матери в детстве помогал по дому — прибирал, супы варил.

До сих пор вспоминаю, как он меня учил фарш делать и котлеты жарить. Савка тогда был в выпускном классе. А я вроде в пятом.

Выныривая из детских воспоминаний, закусываю губу.

— Как дети без меня? — спрашиваю, обнимая чашку ладонями, словно мне холодно.

— Норм, — отвечает Савка, всматриваясь в мое лицо. — Скучали. Но держались. Слава молодец…

Савка отпивает из кружки чай.

— Помогал мне. С Машкой возился, когда я работал. Ия с парнями воевала.

— Ты и здесь работаешь? — спрашивая, не скрывая удивления.

— Да, контролирую объекты. Созваниваюсь с исполнительным директором новых компаний. И с Иваном тоже. Карпов не дремлет, — упоминая Карпа, Савка качает головой.

— А Карпов что? — задавая вопрос, морщусь, словно под нос сунули вонючую тряпку.

— Суетится, — усмехается Савва. — Понял, что я его переиграл. Теперь пытается через суды. Но без толку.

Мы пьём чай. Молчим.

Чувствую, что он чего-то не договаривает. Избегает. Говорит о детях, о бизнесе, о погоде — о чём угодно, только не о главном. За все это время про Ваню не слова.

Спрашиваю сама:

— Почему тётка Вани позвонила тебе, Сав?

Он замирает. Кружка застывает на полпути ко рту.

— Евгения, — тихо и осторожно отвечает он. — Сестра Маши.

— Я помню, как её зовут, — выдыхаю твёрдо. — Почему она позвонила именно тебе?

Мамонтов ставит кружку, смотрит на меня.

Прстально. Словно пытается невербально что-то сказать.

— У Евгении своих пятеро пацанов, — говорит он. — Муж пьющий. Она сказала: «Плохо Ване будет с нами. Да и не потяну я его. Даже с пенсией. Заберите. Всё равно сдам в детдом».

Я молчу. Внутри всё переворачивается. Сдам в детдом. Трёхлетнего малыша. В детдом.

«А ты чем лучше? Ты вообще думала о мальчише всякую хню», — даю себе ментальный подзатыльник, потому что сейчас мне стыдно за себя.

— А откуда она узнала про тебя, Сав? — уточняю, откашливаясь.

— Из письма матери Вани.

— Письма?

Поднимаю голову, пытаясь восстановить в памяти про письмо.

— Хотя да… Ты говорил о каком-то письме. Можно мне его прочитать?

Мамонтов кивает.

— Конечно… Только лно дома. В квартире. С документами. Я храню его в сейфе. Приедем — дам.

Я молчу. Потом спрашиваю то, что мучило меня все время:

— А как ты познакомился с этой женщиной?

Савва вздыхает. Снова делает глоток чая.

— Она работала администратором в гостинице, где мы с тобой и детьми останавливались. Ты её видела.

Я замираю.

Гостиница. Алтай. Я её видела. В памяти всплывает лицо с печальными глазами. Такими печальными, что я их запомнила.

Она смотрела на нас. На меня. На Савву. На детей. Особенно на детей. Особенно на малышей.