Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 15 – Елена Львова

Роман заливается своим грудным, добрым смехом, будто я рассказала анекдот.

— Ну не будь так строга. Он хороший парень, надежный. Дай ему время адаптироваться.

Я молчу, представляя себе этого «надежного» парня, упрямо изучающего угарный газ на личном опыте.

— Я планировал, — продолжает Роман, — что ты его на производство привезешь, кабинет выделишь свободный. А то он без связи и интернета сыпью покроется. Тут и столовая, и все блага цивилизации. Пусть посмотрит, чем я занимаюсь, может посоветует чего. Он же у нас гений-программист.

«Гений». Слово режет слух. Здесь гении те, кто доит корову в сорокаградусный мороз или принимает трудного олененка в полевых условиях.

— Как-нибудь без его советов обойдемся, — сухо отвечаю.

Роман смеется еще громче, весело, беззлобно.

— Наташ, прояви гостеприимство. И да, дай ему ключи от моей машины, и пусть мне позвонит обязательно.

Я молчу секунду. Пальцы непроизвольно сжимают край стола.

— Хорошо, — говорю ровно, выжимая из себя это слово. — Передам.

Вешаю трубку. Стою, глядя на беспорядочные цифры в журнале прививок.

А внутри, яснее ясного, проносится мысль, твердая и непреклонная: «Но не сегодня. Пусть еще денек побудет наедине со своей гениальностью. Своей печкой. Полезно».

Это не жестокость и не месть. Здесь просто не читают нотаций, здесь учит сама жизнь. Мороз, тишина и печь, которую нужно уметь топить, если не хочешь замерзнуть. Пусть поймет: он здесь не центр вселенной. И его столичные законы на этом снегу не работают.

А завтра… Завтра посмотрим, останется ли в нем эта надменная уверенность.

Телефон возвращает меня в реальность, он бьется на столе, как пойманная птица. Звонок из детского сада. Все внутри на мгновение обрывается, потом сердце начинает биться медленно и гулко, отдаваясь в висках. Ванечка.

— Слушаю, — голос у меня чужой, плоский.

— Наталья Петровна, это воспитательница, Марина Ивановна. У нас небольшой инцидент. Ваня… подрался.

Голос у нее профессионально ровный, но под ним слышится стальное напряжение. У меня в животе холодеет.

— Он цел? — мой собственный голос звучит странно отдаленно, будто доносится из соседней комнаты.

— Цел, царапина на щеке. Но… родитель второго мальчика. Он здесь. Настроен очень решительно.

— Буду через двадцать минут, — отрезаю я и вешаю трубку.

Руки сами находят ключи в сумке. В груди холодный, тяжелый ком, будто проглотила кусок льда. Это не страх, это предчувствие боли за своего ребенка, которую нельзя взять и забрать, которую придется просто пережить.

В садике тихо, пахнет остывшей кашей, детским мылом и мокрыми варежками. Ваня сидит на стуле в приемной, сжавшийся в маленький, беззащитный комочек. На его щеке красуется алая полоска, будто кто-то провел красным карандашом. Увидев меня, его лицо дрогнуло, губы задрожали, но он не плачет. Мой мальчик. Он встает и подходит, не бегом, а медленно, и прижимается ко мне боком, спрятав лицо в складках моего комбинезона.

Рядом стоит мужчина в дорогой, но нелепой здесь ушанке с рысьим помпоном. Лицо красное, возмущенное. За его ногой прячется пухлый мальчик с надутыми губами и хитренькими, сухими глазами.

— Вот и мамаша подоспела! — мужчина начинает сразу, голос громкий, назидательный, будто читает лекцию. — Ваш сын набросился без причины! Смотрите, как моего Эмиля напугал! Я требую извинений! И меры будут приняты! Вы вообще понимаете…