Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 80 – Елена Львова

Дыхание не выравнивается. Оно рваное, слишком частое, слишком громкое в этой проклятой тишине коридора.

В груди жар и злость. Жар от того, как он ко мне прикасался, как целовал, как смотрел перед этим. Злость на себя. Потому что я не оттолкнула его сразу. Потому что позволила. Потому что ответила.

Я вылетаю на улицу, на крепкий северный мороз. Хорошо. Нужно остыть. Нужно прийти в себя. Нужно сделать вид, что ничего не было.

Ничего не было.

Я повторяю это про себя, как мантру, и иду к складу, где меня ждут. Работа ждет. Люди ждут. Реальность ждет, которой плевать на мои губы и на его пальцы.

Следующие два часа я пытаюсь работать.

Осматриваю молодого бычка в третьем загоне — сердце прослушиваю дважды, потому что первый раз просто не слышу, хотя стетоскоп на месте. Пальцы помнят другое тепло. Заполняю карточку вакцинации и только на середине понимаю, что пишу дату вчерашним числом. Смотрю на ведомость привесов, моргаю, читаю строчку заново, потом еще раз, и до меня не доходит ни одного числа. Цифры пляшут перед глазами, складываются в узоры, которых нет, и каждый раз, когда я пытаюсь сосредоточиться, перед внутренним взором всплывает совсем другое.

Выхожу на улицу, чтобы глотнуть мороза, проветрить голову, заставить себя дышать ровно. Но только делаю шаг от крыльца, как слышу за спиной торопливые шаги.

— Наталья Петровна, накладные подпишете?

Семен нагоняет меня, протягивает замусоленную папку, смотрит выжидающе. Я останавливаюсь, беру ручку.

— Давай.

Пробегаю взглядом по цифрам — мельком, почти не видя, — ставлю размашистую подпись и возвращаю папку. Семен уже разворачивается, чтобы уйти, но вдруг замирает на полпути и оборачивается.

— А москвич-то наш уехал, — сообщает он между прочим, будто речь о погоде или о том, что обед привезли. — Я Игоря спросил, тот говорит — в пять обратно приедет, в аэропорт его везти. Билет у Марка на вечер.

Я замираю.

Внутри все обрывается, но я не позволяю себе это показать. Ни одним мускулом. Ни одной дрожью в голосе.

— Я знаю, — отвечаю ровно.

Семен кивает и уходит, а я остаюсь стоять посреди двора, и тишина вокруг меня вдруг становится плотной, тяжелой, почти осязаемой. Даже гул генераторов и далекие голоса мужиков у гаражей — все куда-то отступает, глохнет, исчезает.

Он уехал.

Уехал.

И самое страшное — я знаю, что если он сейчас вернется и снова меня поцелует, я не оттолкну его.

Отгоняю все лишнее из головы и возвращаюсь в кабинет.

Но работа не идет. Мысли разбегаются, как тараканы, и каждая возвращается к нему. К его губам. К его рукам. К тому, как он смотрел перед тем, как сказать это проклятое «я улетаю».

Дверь распахивается, и в кабинет влетает Ваня.

Он врывается, как маленький ураган — щеки румяные, глаза горят, шапка съехала набок. С порога выпаливает:

— Мам, а мы сегодня поедем к Байкалу?

Я смотрю на него и чувствую, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Он такой светлый, такой живой, и в нем уже тоже — Марк.

— Нет, Вань, — отвечаю, и голос звучит устало, даже для меня самой.

— Почему? — сын подходит ближе, заглядывает в лицо снизу вверх, пытается поймать мой взгляд. — Дядя Марк сам сказал, что можно! Он же разрешил! А Байкал скучает, я точно знаю. И дядя Марк... он хороший, мам. Он правда хороший.