Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 81 – Елена Львова

Последние слова бьют прямо в грудь. Хороший, конечно, хороший. В этом-то и проблема.

— Ваня, — говорю я, и в голосе проступает та самая жесткость, которой я привыкла отгораживаться от всего, что слишком сильно, слишком близко, слишком больно. — Мы никуда не поедем.

— Но почему?! — в его голосе уже не просто вопрос, а почти обида.

— Потому что. Хватит.

Он смотрит на меня исподлобья, надувает губы, но не уходит. Стоит посреди кабинета, переминается с ноги на ногу, и в этом взгляде столько детского, непоколебимого упрямства, что я почти сдаюсь. Почти.

— Дядя Марк уехал, — говорю я тихо, чтобы хоть как-то объяснить, чтобы он понял. — Вечером он улетит в Москву.

Ваня замирает. Переваривает.

— А когда он вернется?

Я смотрю на сына и не знаю, что ответить. Потому что я не знаю. Потому что он улетает, и это правильно, и это единственное, что может спасти меня от самой себя.

— Не знаю, Вань, — отвечаю честно. Может быть, никогда. Может быть, совсем никогда.

Сын тяжело, обреченно вздыхает, совсем по-взрослому. Отворачивается и медленно бредет к двери. А у самого порога останавливается, оборачивается и смотрит на меня с какой-то странной, недетской решимостью.

— Но ведь до вечера еще долго, — говорит он спокойно, будто просто констатирует факт. — Можно я сбегаю попрощаюсь? Я знаю короткую дорогу к дому дяди Ромы.

Сердце пропускает удар. В висках начинает стучать глухо и тревожно.

— Ваня, нет, — отрезаю я, и голос звучит резче, чем я хотела. — Даже не думай. И чтобы никаких глупостей.

Он молчит. Только смотрит на меня своими огромными глазищами. Потом кивает, будто соглашаясь, и выскальзывает за дверь.

Я остаюсь одна. В кабинете тихо, только часы тикают на стене, отсчитывая минуты до вечера. А на сердце тяжелый, мутный осадок, как предчувствие, от которого невозможно избавиться.

Я собираю вещи быстро, почти зло.

Кидаю в чемодан рубашки, ноутбук, зарядки — все без разбора, без привычной аккуратности. Мысли не здесь. Мысли там, на базе, в ее кабинете, на ее губах, которые еще час назад отвечали на мои.

Чемодан застегнут, можно выходить. Но сначала — Байкал.

Выхожу во двор, пес уже у крыльца, стоит, смотрит на меня. Взгляд у него осуждающий, тяжелый, как приговор. Он все понимает, все чувствует.

— Не смотри так, — говорю я, подходя ближе. — Сам знаешь, что так нужно.

Байкал молчит. Только хвостом вильнул, как будто прощает, но осадок остался. Я чешу его за ухом, треплю мохнатую голову.

— Ладно, друг. Давай прощаться.

Поднимаю палку, размахиваюсь и кидаю далеко в сугроб. Байкал срывается с места, проваливается, выныривает, хватает добычу и несется обратно, счастливый до невозможности. Кидаю еще. И еще.

Через несколько минут останавливаюсь, глажу его, иду к миске. Насыпаю полную миску корма. Но он не идет к миске, он сидит и смотрит на меня.

— Слушай, друг, — говорю я, присаживаясь на корточки рядом. — Я улетаю. Мне пора возвращаться домой. Твой хозяин через пару дней вернется. А пока... — замолкаю на секунду, подбирая слова. — Пока за тобой Наталья присмотрит. С Ванечкой. Ты лбишь с ним играть. Только... ну ты понял. Присмотри там за ними, ладно?

Байкал наклоняет голову на бок, смотрит внимательно. В его глазах легкое недоумение: почему этот странный человек говорит такие глупости вместо того, чтобы просто остаться?