Книга Эскадрон, сабли наголо!, страница 55 – Андрей Булычев

В строю оставалось меньше сорока человек, раненый Монтрезор крикнул им, что он больше не является их командиром и они могут сдаться или же покинуть поле боя, спасая свои жизни. Но ни один из мушкетеров и добровольцев не последовал его предложению, предпочтя погибнуть в бою рядом. Мушкетеры и армянские добровольцы пошли в последнюю, штыковую атаку. Бо́льшая часть их погибла, и лишь пятнадцать человек с тяжелыми ранениями попали персам в плен. Персидский командующий, сарханг Мансур, был поражен мужеством русских и армянских воинов. Он приказал сохранить жизнь раненым и забрал их с собой. Армянам же из близлежащих селений повелел собрать тела убитых русских солдат и офицеров и похоронить всех в одной общей могиле.

Двадцать седьмого августа одна тысяча восемьсот четвертого года Иван Пилипенко и Аваг достигли русского боевого охранения и доложились князю Цицианову о бое в ущелье и гибели отряда. Стало ясно, что ждать обозов со снабжением из Тифлиса уже не приходится. Тридцать первого августа был собран военный совет, на котором и должно было решиться, как надлежит поступать в создавшихся обстоятельствах.

— Персы весь отряд майора выбили, только лишь двоим по горам до нас удалось добрести, – судачили у костров солдаты. – Господа на совет собрались, решают теперь, как быть. А как быть, когда мы последний сухарь уже догрызаем? Не задался этот поход, назад к Тифлису выходить нужно, пока и порох так же вот не закончился.

Наутро первого сентября стало известно: экспедиционный корпус начинает отход на север. Большинство присутствующих на совете старших офицеров высказалось за снятие осады и за отход в Грузию. За решительный штурм даже без осадного припаса высказались лишь двое – князь Цицианов и генерал-майор Портнягин. Вместе с войсками уходило от Эривани и одиннадцать тысяч армянских семей. Архиепископ Иоанесс эвакуировал вместе с ними в Тифлис и церковные ценности из Эчмиадзинского монастыря. Вернуться им обратно предстоит только через четверть века.

В арьергарде отходящих на север войск предписывалось идти батальону девятого егерского полка и двум эскадронам из Нарвского драгунского.

— Ну что, Федот, проведал Ильюшу, как он там? – спросил Кошелева Ефим Силович.

— Да как! – махнул в сердцах рукой драгун. – Не разговаривает он ни с кем, не ест ничего – лежит в шатре тихонько и все время в одну точку смотрит. Я уж и так, и эдак его попробовал было растормошить, про то, как Ленька с испугу двух персов спеленал, ему рассказал. А Ильюше что, словно бы чурбаку говоришь, все впустую. Молчит и даже глазами не хлопает. А исхудал-то он ка-ак! Ничего ведь третью неделю вообще не ест!

— Да-а, плохо дело, – огорченно крякнул Сошников. – Эдак его и до Тифлиса, до гошпиталя обозные не довезут, где-нибудь тут в общей могиле камнями прикроют.

— Лучше уж в бою пасть, чем вот так мучиться, – глухо проговорил Осип и начал соскабливать с только что отлитой цилиндрической штуцерной пули свинцовую кромку. – Покалеченному ну какая жизнь? А у него лекаря ногу по самый уд отрезали, даже и деревяху теперяча некуда приделать. Ежели со мной вот такое вдруг случится, то вы меня, братцы, лучше уж сами пристрелите, чем эдак.

— Типун тебе на язык, Осип! – воскликнул Силович. – Тьфу на тебя! Ну вот чего болтаешь?! Ничего, отобьемся от персов, все до Тифлиса живые дойдем, а там и на отдых встанем. Глядишь, и Ильюха наш очнется. Пристроят его в каком-нибудь из монастырей, будет себе тихонько на солнце, на камушке греться. Ложки вон резать начнет или игрушки-свистульки для детворы. Так-то он парень рукастый, отходным промыслом с братьями занимался до рекрутчины. Сказывал, что не один десяток изб они на Волге своей артелью сработали. А вы пули больше лейте, кто его там знает, каков он, этот отход, будет? Арьергард – это вам дело не шуточное, братцы!