Книга Желтые цветы для Желтого Императора, страница 108 – Екатерина Звонцова

Мэзеки кивнул и, спохватившись, добавил:

— Я понял. Конечно.

Про себя же подумал, как сильно устал от… как назвать… своего внутреннего взрослого? Того, кто не дал дерзко заявить, что он прекрасно переживет ночевку на воздухе. Хотя тон Кацуо, лишенный и тени заботы, скорее раздраженно-наставительный, резанул. Мэзеки опять ощутил себя слабаком. Вина за то, что именно он заболел; досада, что не был достаточно осторожен и выдал себя, договариваясь с близнецами; горькое понимание: Окиду будет защищать не он… – все навалилось. Мэзеки вздохнул, ощутил мерзкое першение в горле и закашлялся. Как можно тише, в кулак.

— А вот ей нельзя спать со мной в помещении, она может заболеть, – все же возразил он.

Кацуо открыл глаза, совсем тусклые, несмотря на отблески костра. Глянул на него, на Окиду и кивнул, неловким жестом – тоже каким-то незнакомым – потирая веки.

— Вы правы. А вот моя голова, видимо, работает совсем плохо. Тогда советую попрощаться сейчас. Через несколько часов, на заре, вы очень быстро поменяетесь местами.

Кацуо говорил блекло, глаза тереть перестал, зато принялся щипать себя за руку. Плечи сгорбились, как если бы он мерз или хотел уменьшиться, что с его ростом и выправкой было невозможно. В голове звякнул тревожный колокольчик, острее захотелось спросить: «Да что с вами?» – но кашель терзал горло, рассыпался щебнем по легким, ребра отзывались вспышками боли. А когда все прошло, Окида тепло улыбнулась Мэзеки и протянула руку навстречу.

— Точно в порядке, детеныш?

— Да. Надеюсь, скоро буду как новенький. Надо поспать.

Кацуо с его резко испортившимся настроением отступил на второй план. Мэзеки слегка сжал тонкую ладонь Окиды, взглянул в лицо, опять вспомнил, как ее рвало и какие слезы были в ее глазах. Защитить бы ее. Утешить. Больше она не казалась правильным выбором, больше ею не хотелось рисковать даже ради семьи.

Хотя у него было много слов, он сказал совсем не те, которые просились сильнее всего. Так и не признался, что тысячу раз занял бы ее место, если бы мог. Не уверил, что она справится с Желтой Тварью – кто бы в ней ни сомневался. Не пообещал, что дальше у нее начнется хорошая жизнь. Жизнь героя. Героя, который нашел покой, отомстив.

За важного человека, наверняка с голубой лентой в волосах.

— Не грусти, – сказал он, сумев наконец улыбнуться. – И… ты храбрая, очень, очень. Храбрее всех нас, вместе взятых.

— Вряд ли, – блекло отозвалась Окида. Ее пальцы подрагивали.

— Да, – упрямо проговорил Мэзеки. – Я знаю. Я знал похожую на тебя девушку. Когда-то.

— Интересно, – бросил Кацуо, наблюдая за ними. – Познакомите?

Мэзеки предпочел сделать вид, что не услышал его, чтобы не тратиться на ложь.

— Съешь хотя бы лепешку, – тихо попросил он и кивнул на раскаленный камень. – Тебе понадобятся силы. Почему я должен тебя кормить, когда это мне тринадцать лет?

Окида засмеялась и послушалась. Острые саи серебрились рядом с ней в траве.

Храбрая. Храбрее всех. И прямо в его логове.

«Как моя сестра».

Левую руку жгло – и Кацуо сам не заметил, как попытался зарыть ее в мерзлую землю под мерзлой же травой. Очнулся. Поднял. Встряхнул кистью. Запустил пальцы правой руки под перчатку и остервенело поскреб ногтями. Так он делал в последний раз давно, очень давно.