Книга За солнцем, страница 178 – А. Кластер

Свет обжигал не только глаза.

Его сухой пульс бился в груди, запястьях, висках, в располосовавших лицо ранах.

— Чувствуешь, да? Наше сердце. Вот это всё Кила и хотел подорвать. – Ширтэм развёл руками, прицокнул, вздохнул: – Зря. Предупреждал его: давай договариваться. Не послушал. И что теперь? Теперь нет в нашем городе старшей крови. Разве что вы.

Оказалось, родители Килы, здешнего лидера, давно умерли, а братья пошли искать счастья в дороге, грабежах и лихих делах. Зачем привязывать себя к одному городу, когда вокруг столько путей, когда мир так огромен? Ширтэм произнёс это со смутной тоской, и в его голосе, и в биении света Анкарат услышал: власть над этим городом – несчастливый жребий, может, из-за такого жребия Кила здесь и остался, может, из-за него так легко готов был всё уничтожить. Аметран задавал вопросы, Ширтэм отвечал, Гриз заворожённо озирался, зарисовывал узлы и колбы, а мир всё белел, выгорал, пульсировал резче, больней. Но сдаться усталости, уйти – нет, нельзя. Да, этот механик говорит с ними словно знает всю жизнь, усмехается, открывает секреты, но как только почует слабость, как только почует кровь…

— И что, – собственный хриплый голос прозвучал издалека, – вы правда готовы отдать нам город? Без обмана? Я знаю таких, как вы, и вы…

— Тихо, – предупредил Аметран, но Ширтэм хохотнул, отмахнулся:

— Да порядок. Я тоже таких, как ты, знаю. Работал с вашим Правителем, продавал орудия для кораблей. Скоро увидишь, что здесь творится. Кила решился уничтожить город, лишь бы не подчиняться… но, может, не только поэтому. Если всё дальше пойдёт как сейчас, город и сам себя уничтожит. Попробуйте удержать, если сумеете.

Узел под рёбрами машины сверкнул, ослепил, и мир снова заполнился шумом кузнечных мехов, лязгом, рычанием здешней глубины. Остаток дня смазался и сгорел.

Как и следующие дни, и те, что пошли за ними.

Мгновения, когда время чуть замедлялось, обретало ясность, выстужали сердце, позволяли вдохнуть, очнуться – но таяли слишком быстро.

Вот его комната во дворце, тесная, с узкими окнами-створками, листами стен, скреплённых грубыми скобами, – не жилище, а полость огромного механизма, камера стального сердца. Зато сколько вина – всё из разных краёв, в кувшинах глиняных и железных, в стеклянных пузатых бутылках. Освещала комнату вязь Оплётки, в её жёстком свете Анкарат писал письма Амии – угольные строки прыгали по листу, шипящая боль в жилах не отступала, но Анкарат рассказывал о городе и его порядках, о непокорном нраве и о том, как зёрна Сада помогли ему победить. Писал: теперь у меня новый шрам, не пугайся, когда мы встретимся.

Шрам этот, резкий росчерк через скулу к краю губ, так опечалил Лати – вот ещё один ясный момент. Анкарат утешал её: ну, успокойся, если бы не твоё мастерство, мне всё лицо бы перекроило, нормально, не смотри на меня, если страшно, но она не слушала, мотала головой. Светлые волосы, снова остриженные в походе, вихрились во все стороны, а Лати причитала: почему ты не носишь шлем, тебе могло выжечь глаза, могло убить. Анкарат смеялся: нас защищает сила Отряда, шлемы для тех, кто в себя не верит. Лати сердилась: дурак, дурак, – и снова пыталась обработать шрам маслом из перетолчённых живительных зёрен. Анкарат был ей благодарен: следы щепы больше не разъедали кожу, а прохладные ладони Лати и сила Сада ненадолго отгоняли бродящую в жилах злость города.