Книга Мизанабим, страница 100 – Дарья Райнер

…Ящик стола выдвигается на удивление легко. Мелкие вещи вроде чернильниц или тиглей для сургуча её не интересует. Конечно, Умбра лукавила, когда говорила о своей неграмотности: она не могла похвастаться беглостью чтения, но без труда понимала суть. Вот и сейчас она извлекает документы из-под тяжёлой стеклянной штуки, чтобы, пролистав, поспешно вернуть на место.

Первыми в стопке лежат накладные; затем – договоры. В том числе и с судьёй Гэлином о предоставлении временного политического убежища. Капитан Грейнен, субмарина, грузы… папка в переплёте из кожи, наверняка змеиной, кончается, и Умбра переходит к шкатулке, чей деревянный бок кроется за бумагами. Крошечная замочная скважина намекает, что у вторженки нет шансов, и всё же звук вещица издаёт приятный: внутри что-то легонько позвякивает, перекатываясь от одной стенки к другой. Быть может, ещё одно украшение. Или артефакт, как её жемчужина, которую Умбра ненадолго выпускает из ладони.

Она возвращает ящик на место и опускается в хозяйское кресло, оказавшееся жестче, чем Умбра представляла. Твёрдая спинка давит на затылок, словно спрашивая «ну-ка, пигалица, сколько протянешь?». И она встаёт. Не потому что сдалась, а потому что названия книг привлекают внимание. Пальцы бегут по корешкам, выбирают один из переплётов.

«Распад колониальной системы».

Пятьсот пожелтевших страниц мелким почерком. Другие заголовки непременно содержат слова «революция», «право», «империализм». Умбра не удивилась бы, найдя на полке том за авторством своего спасителя. То, что Луас получил образование в сфере медицины, его не ограничивало. Мужчина в империи имел столько же возможностей, сколько рыбы плавало в море, а мужчина с титулом и при деньгах – подавно. Она, сидя здесь, на окраинном острове, даже представить не может, как выглядит столичная жизнь в суете и роскоши.

Впрочем, важно ли это?

Умбра ставит книгу на полку. Большие песочные часы покачиваются на подставке. Раннее утро разгорается за окном. Она отдёргивает шторы: за стеклом ничего примечательного, только серый бок соседнего дома, кусок покатой крыши, и шпиль Рассветного храма. Привычно-серое небо держит в себе рассветные краски, как губка, впитывающая намертво. Над крышами домов змеится дым. Глотает деревянные балки, слизывает черепицу, выплёвывая снопы искр. По улицам плывут страх и отчаяние, как в тот день, когда Умбра не успела вернуться домой. Только хуже. Много хуже. За то время, что она спала, город пожирал себя заживо.

Она берёт жемчужину, слушает дом. Особняк не похож на глухую заброшку, но говорить с ней не желает. Как замкнувшийся в себе узник, не отвечающий на вопросы дознавателей: ни ласковое слово, ни прикосновения не помогут. Умбра идёт наугад. Дверь напротив заперта, но следующая…

Она ахает, забегая внутрь.

— Альтред!.. Мон Луас!

Он дышит. Горячий, как раскалённая печь; кожа покрыта язвами. Сидит неловко в кресле, свесив голову на грудь. Без сознания.

— Мон Луас, очнитесь, пожалуйста… Пожалуйста, – повторяет она, пытаясь его растормошить. Пусть только откроет глаза, поймёт, что она здесь, скажет, что делать дальше.

Нет. Бесполезно.

— Вы мне так нужны сейчас, – шепчет одними губами.

Забывает обо всех минутах, когда думала о нём плохо, относилась с недоверием, била вопросами в самое больное, подозревая во лжи. Он проходит сейчас через боль, которая для неё осталась в прошлом – из-за неё. Воспоминаний из горячечного бреда хватает, чтобы понять: Умбра виновата. По её глупости в ту ночь разгорелось пламя.