Книга Мизанабим, страница 102 – Дарья Райнер

Она должна попытаться. Если бросит его сейчас, чтобы вернуться в Крепость – даже если мосты опущены, даже если ей удастся миновать заставы, – не сможет себе простить. Это не тот выбор. Не её.

Жемчужина в кулаке вспыхивает сплетением янтарных искр, когда Умбра спускается в лабораторию, а спустя несколько минут земля под ногами приходит в движение.

Город вздрагивает, как Башня в полузабытом сне.

Малышка «Саат» мягко гудит, когда Брайд проводит рукой по обшивке между арками кольцевых шпангоутов, напоминающих рёбра морского чудовища. Кто-то решит, что она ворчит от старости, но нет – от любви. Как мурлыкающая кошка, что ластится к хозяину, не желая отпускать.

— Ка хоки акау.

«Я скоро вернусь».

Она носит тамерийское имя – «сердце», – и он обращается к ней на родном наречии. Последние двенадцать лет только с мезоскафом Брайд говорит по душам. Для всего остального есть имперский, язык торгашей, дельцов и правящей династии. А ещё – контрабандистов, таких как он, Брайд Борлоу.

Имя тоже имперское, придуманное им самим на заре «карьеры». Брайд сросся с ним, примерив однажды, – как и с водолазным костюмом, который он натягивает, стоя в техническом отсеке. Впереди – капитанский мостик с пультом управления, который позволяет вести корабль в одиночку. По левому борту – ходовой двигатель и распределительный щит; справа – гидроэлектрическая установка для управления рулями, запасным шлюзом и клапанами балластных цистерн. Для человека непосвящённого, далёкого от мореплавания, это и впрямь нутро стальной химеры. Для Брайда – то близкое и понятное, в чём он может быть уверен. Сегодня, завтра, через год.

Люди подводят, предают, действуя из собственной выгоды. Малышка «Саат» – никогда. Пока винт вращается, она предана хозяину.

Несколько минут у Брайда уходит на то, чтобы надеть трёхболтовку^[1] и закрепить снаряжение. Он проверяет предохранительные клапаны на шлеме из красной меди, протирает и завинчивает иллюминатор. Болты крепятся к манишке на водонепроницаемом комбинезоне цвета болотного ила. Воздушный шланг на месте; инструменты бережно хранятся в футляре на поясе. Галоши со свинцовым утяжелением становятся последним штрихом – деталью портрета, на котором Брайд перестаёт быть похожим на себя и становится безликим исследователем глубин.

Эта роль ему по нраву.

На суше он один из многих – одиночка, не присоединившийся к банде угрей, но обросший сетью связей и имеющий неплохую репутацию. Он не берётся за скучные заказы, в которых нет «искры»: если нужно доставить награбленное из одного порта в другой – не стоит обращаться к Борлоу. Любой знакомый на Окраинной Цепи подтвердит: этот малый себе на уме. С виду рубаха-парень, отшутится, даст при случае дельный совет – в течениях и рифах он ориентируется так же легко, как в приборах своего мезоскафа, – но работать станет лишь с тем, кто его заинтересует, даст задачку посложнее.

Нынешний заказчик – как раз из таких. Учёный из Виретты по имени Жоан Байет, специалист в области истории, этнографии, культурологии, один из тех, кто страстно увлечён наследием та-мери и грезит эпохой Раскола. Брайд, хоть и отнёсся к гостю дружелюбно, не стал рассказывать о собственных корнях: только идиоты с порога болтают о сокровенном. К тому же Байет, при всей своей интеллигентности, мало напоминал академика, корпящего за книгами: он был молод, ровесник Брайда или на пару лет постарше – вряд ли больше тридцати пяти, – отличался шириной плеч и высоким ростом, что добавляло неудобств. Там, где Брайд инстинктивно пригибал голову, минуя проходы, гость ловил шишки. Однако не сетовал и в целом к путешествию под водой отнёсся легко, чем заслужил уважение капитана.