Онлайн книга «Мизанабим»
|
Умбра поднимает руку, чтобы смахнуть со лба прядь волос, и замечает бинты. Страх предательской многоножкой сворачивается в животе. Полоска чистой марли красуется на сгибе локтя – с пятнышком крови посреди. Обе ладони тоже замотаны. Перед глазами стоит Чумной: его бинты укрывают с головы до ног. Она закрывает глаза. Дышит на четыре счёта, как учил Скат. «Всё хорошо, боли нет, страха нет… это только в голове, в моей голове…» Боль приходит, словно в насмешку. Возвещает о себе острым зудом. Ладони горят. Умбра впивается зубами в края бинтов, стремясь распутать, освободиться… Только сейчас она замечает на коже рук красные пятна, как от укусов злой крапивы. Трёт о край кровати, но это не помогает, и Умбра, пошатываясь, поднимается на ноги. Три коротких шага отделяют её от низкого столика, на котором стоит таз и кувшин с холодной водой. Она пьёт из горлышка жадно, пока не начинает жечь в горле. Остаток выливает, расплёскивая половину на пол. Держать кувшин неудобно, он норовит выскользнуть из забинтованных рук, и Умбра ругается сквозь зубы. Слышали бы её братья!.. Её, всегда улыбчивую и готовую обнять, сочинить на ночь сказку или заштопать порванный носок. Её, больную, жалкую, потерянную, запертую. Она спешно опускает ладони в воду. Дыхание замирает. После мига боли приходит облегчение. Умбра стоит так несколько минут: колени на полу, руки отпущены в таз, глаза закрыты. Пытается вспомнить, что стало с ней после дома Каллимы. Набрела она на чей-то дом, или её подобрали на улице? А вдруг она кого-то заразит?.. Уже заразила? Это – самое страшное. Болезнь передаётся не только через касание, но и по воздуху. Достаточно слова – и другой обречён. Когда ноги затекают, Умбра встаёт. Прижимает ладони к груди. Мокрые, они холодят кожу сквозь платье. В комнате нет зеркала, да и в целом обстановка скудная. На столике, помимо пустого кувшина, лежит кусочек мыла. Стоит масляная лампа. В углу – колченогий стул. Рядом с кроватью – пара туфель. На этом всё. Пусто. Умбра надевает туфли легко, не наклоняясь по обыкновению, чтобы застегнуть ремешки. Они больше по размеру, чем нужно, и пятка выскальзывает. Осторожный шаг по лестнице. Ещё один. Держится за перила. Дышит. Заперто. Люк не поддаётся. Умбра опускает плечи. Её заперли здесь, но, как ни странно, страх отступает. Наверняка у него есть предел, за которым следует не то смирение, не то тупое безразличие. «Глупая», – звенит в голове голосок Ясвены. Девочка права: Умбра сама беду накликала. Пойди она от площади сразу на мост… «Я не успела, теперь всё рухнет, посыплется…» Лицо видящей приходит на смену детскому; голос шепчет, похожий на её собственный. Бред. Галлюцинации. Так ведь называют это врачи. Сложное слово, имперское… Умбра возвращается на кровать, забирается с ногами под одеяло. Стискивает зубы, чтобы не дрожать. Суёт руки под мышки, обнимая себя нехитрым способом. Считает минуты, текущие сквозь горячие веки. Ждёт. Кто бы ни привёл – или принёс – её сюда, он не страшнее миножьей хвори. Если оставили в живых, то, возможно, хотели помочь. Склянки!.. Память снова прошивает иголкой. Всё, что она успела вынести из дома Каллимы, у неё отняли, забрали. Карманы пусты. Надежда на исцеление – отголосок боли. «В боли мы рождаемся и в боли умираем. Боль – это правда, истина любого бытия, свидетельство того, что живо наше тело и связано с душой…» |