Книга Мизанабим, страница 86 – Дарья Райнер

— Вы просто не хотите отвечать.

— Чтобы ты поняла, почему, – он делает ударение на последнем слове, – мне придётся пересказать всю свою жизнь. Или, по меньшей мере, несколько лет – до этого момента.

Умбра ковыряет ногтем край бинта: пожелтевший узелок ослаб и выпустил нити. Пока она спала, Луас мазал ступни и ладони какой-то пахучей мазью. Она застывала на коже коркой. Или то лопались мелкие волдыри и вытекала сукровица вперемешку с гноем. Умбра не знает. У неё теперь странные отношения с телом. Она будто смотрит на него со стороны – как на чужое. Близко нельзя. Слишком больно. Жалко станет до слёз. А слезами, как известно, горю не поможешь.

— Вы и так для меня загадка, доктор. Даже в двух словах не расскажете. Только говорите о доверии…

— Спрашивай.

Вот так просто.

Так молниеносно, что Умбра теряется.

О чём попробовать узнать? О смерти судьи Гэлина? О том, как доктор оказался в Клифе и, главное, зачем? Или…

— Что вы делали в том переулке? В Хребте.

— Скрывался. Бежал от жандармов, если хочешь знать. Нежелание гнить в госпитале – лишь одна из причин. Мне были поставлены условия, которые я не мог принять.

— Какие? И кем?

— Городским Советом. – Судя по всему, Луас морщится. – Это политические дрязги, Умбра. Они всегда грязны и аморальны. И не имеют ничего общего с медициной или спасением жизней.

Она задумывается, стоит ли говорить о своей догадке. О том, что все нити сошлись в одну: от рассказа Эулы в день Жнивья и до этого дня. Кем он был, этот приезжий чужак? Действительно ли знатным человеком из Виретты?

По сути, она ничем не рисковала: Умбра нужна ему. Даже если в роли подопытной крысы. Он не станет причинять ей боль. Странно, что эта мысль вообще возникает в голове. Отголосок прежней Невены, выросшей с дядькой. В то время она знала, что некоторые вопросы стоят слишком дорого, и потому держала их при себе.

— Пойдём внутрь, – он первым нарушает молчание. – Скоро будет дождь.

— Я хочу остаться, – говорит она тихо. – Хочу дождь.

Дождь питает землю. Он пахнет свежестью. И жизнью. Чистотой.

— Опасно. Холодает. Твой иммунитет на нуле, Умбра, я не хочу рисковать. То, что тебе легче сегодня, – большой шаг вперёд. Давай не будем отступать.

Она слушается и уходит на кухню. Вместо сока сегодня молоко. Свежее, с пенкой. Умбра обнимает пальцами стакан, прежде чем сделать глоток. Кажется, вот-вот заплачет.

— Пей.

И она пьёт, постукивая зубами о стеклянный край. К вечеру её снова начинает морозить.

Пока они сидят за столом, Луас рассказывает о доме, отвечая на те вопросы Умбры, которые не касаются напрямую его прошлого. Оказывается, в брошенном жилище не две комнаты, как она решила вначале, а три, не считая её подвальной обители.

Здесь жила не бедная семья, но, скорее всего, пожилая. В доме не ощущается присутствия детей. Напротив, пахнет ветхостью и стариной. Парадный выход, который для Умбры остаётся запертым, ведёт к Сапожной улице – между вторым и третьим мостом. Квартал – один из самых старых в Клифе, тесный, оттого и дворик такой крохотный, зажатый в клетке стен.

— Он глухой, – заявляет Умбра.

— Кто?

— Ну, дом, – она отвечает как-то по-ёршиковски, с его извечным «ну».

— Не отзывается. Совсем.

Даже по ночам, когда Умбре плохо, трещины скалятся молча и безучастно. Пустой дом. Без души. После Крепости ей тут страшно. Всё равно что бессловесному в глаза заглядывать.