Книга Мизанабим, страница 89 – Дарья Райнер

«Местные власти» означало удалённые уголки провинций: острова, бывшие колонии, якобы независимые теперь, часть Силт-Айлского доминиона, но по правде говоря – по-прежнему висящие на шее императора. Если не задушат, то оставят синяки.

То, с каким презрением и даже ненавистью доктор говорит о правящей семье, даёт понять: перед ней явный противник короны. Самой идеи «монархического режима». Он продолжает сыпать сложными словами, даже не замечая их, а Умбра отчаянно пытается понять. Не потерять ниточку рассказа, которая стежок за стежком подбирается к Клифу, связывая обрывки полотна воедино.

— Судья Гэлин был первым, с кем я вступил в переписку. Он был единственным членом Совета, искренне заинтересованным в моих взглядах… и научных изысканиях. Когда я прибыл на остров, он предоставил мне дом в Лазурном квартале. Удобный, просторный – жаловаться не на что. Лабораторию обустраивал я сам. Из подручных средств. Если бы я знал тогда… Ведь корень эпидемии уже давал ростки.

— По вашему совету закрыли Латунку, – не спрашивает, а утверждает она.

— Да, видимая вспышка случилась в Латунном квартале. Двадцать шесть заболевших. Но в этих условиях невозможно отследить нулевого пациента.

— Нулевого?

— Так говорят. Хотя, по сути, он первый. Может быть источником хвори, завезённой на остров или… открытой другим путём.

— Через могильник? – вспоминает она один из прошлых разговоров.

— Это лишь предположение. Один из множества вариантов. Проводить расследование стало некогда. Мы приняли решение изолировать квартал.

— Вы знаете, что там было? – Умбра сглатывает вязкую слюну, вспоминая чёрный дым над крышами и приглушённые расстоянием вопли за воротами.

— Да. Это неизбежно.

— Знаете, как вас прозвали внешники?

Он усмехается.

— Вряд ли ты меня удивишь. Ещё в столице пришлось побывать и Узником, и Палачом. Люди горазды клеймить других. За дело и без.

— Вы там Враг. Для всех.

Она впервые слышит, как Луас смеётся в голос. Подрагивают стаканы, волна звука расходится от его локтей, лежащих на столе.

— А для тебя?

— Зачем этот вопрос, доктор? Вы ведь понимаете сами, – она звучит эхом его слов.

Как можно ненавидеть человека, который дал ей смесь из порошков и поит молоком, раздобытым где-то и как-то? Бинтует руки, пока она спит, чтобы не срывала волдыри до крови. Выводит наружу, даря ей небо, лавку, воздух – много ли надо?..

И в то же время – любить его не за что.

Да, люди в Латунке всё равно бы умерли. Возможно, без карантина погибло бы гораздо больше. Поздно гадать. Счёт заболевшим уже не ведётся, весь город утонул в огне и панике. Грань между Спасителем и Врагом тонка, как волос. Как острие иглы. Всё превращается в хаос, и неважно, какие у тебя намерения.

Хаос – интересное слово. Что-то из ничего. Возможность выбирать, и этот выбор подчас приводит к странным, пугающим или радостным событиям. Никогда не угадаешь. И если карта пророчит судьбу – даже бинты предсказывает, что забавно, – с ней можно отважиться поспорить. Понадеяться на крохотный шанс, который тебе обещают.

Умбра не любит доктора по иной причине. Сложно проникнуться симпатией к человеку без лица. Из-за этой маски кухонные разговоры напоминают камерную пьесу – постановку в одном из бродячих театров, которые Ёршик и Карп так любят. Остальные терпят и поддерживают идею просто так, а эти двое – знатоки. Малой в силу возраста клюёт на всё новое, но так же быстро начинает скучать, если актёры не вытягивают образ, а Карп – из тех, кто может подхватить монолог на середине и перетянуть внимание зрителей на себя. Он сыплет строчками из таких спектаклей ещё долго – и очень метко. Умбра так не умеет. Она ухватывает общую идею – ценность, чувство, которое носит с собой ещё несколько дней. Размышляет. Думает, как поступила бы на месте героев, окажись в незавидной ситуации. Но реплики забывает напрочь.