Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 149 – Ласковый Звездочет

Я его знал в лицо. Он потом дрался на восточном проходе и получил в бок. Я так и не спросил его об этом ни разу за два года, и он мне не сказал, и мы оба, я думаю, помнили.

С мелкими вышло. С Ниссо я упёрся.

Он мог проковылять десять шагов с палкой. Палки не было. Идти надо было под стенкой до конца бухты и потом сорок метров вверх по осыпи в расщелину, где на четвереньках лезут здоровые.

Мелких можно было отправить — они бы добежали. Его — нет.

Я взял его на спину.

Он весил, я думаю, килограммов тридцать пять, и месяц назад я бы отнёс его на двести метров и не заметил.

Я нёс его под стенкой и на середине понял, что дальше не смогу.

Тяжесть была ни при чём.

Просто я в тот день с рассвета прошёл через седловину, проплыл четыреста метров вдоль обрывов, и всё это на ячмене, и у меня начало темнеть в глазах на каждом четвёртом шаге.

Я дошёл до осыпи и сел.

И тогда меня взяли за плечо.

Тисса.

Она не осталась наверху, как я велел. Она спустилась по расщелине следом за десятью и всё это время шла вдоль стенки с другой стороны, и я её не видел, потому что смотрел на Мерсо.

Второй раз за день.

Утром она пошла с нами через седловину, хотя я её не брал, и я тогда не стал спорить, потому что было некогда. Теперь она сняла себя с поста, на который я её поставил, и никого через выход из расщелины не выпускала бы, если бы кто-нибудь туда пошёл.

Я неделю вбивал в двадцать два поста, что человек стоит там, где сказано, и что дыра открывается ровно тогда, когда её нельзя закрыть.

Она отпихнула меня, подставила брату плечо и потащила.

Двое из наших подхватили с другой стороны. Мелких увели.

Я сказал ей об этом на следующий день, вечером, и сказал коротко, и она выслушала и ответила ещё короче: тебя бы там уронили.

И это, между прочим, была правда. Но я всё равно сказал.

Я сидел на осыпи, дышал и смотрел вверх.

Мерсо был уже на середине расщелины.

Я пошёл за ним.

Это было глупое решение, и я его принял без раздумий, и, если бы у меня было десять секунд подумать, я, наверное, принял бы то же самое, потому что считать тут было нечего.

Если он дойдёт до Кунды и подожжёт растопку — с моря увидят.

И тогда они придут не завтра к полудню, как ждут все.

Они придут ночью.

Расщелина.

Та самая, в которой месяц назад он едва не сбросил меня с карниза.

Только тогда я лез вверх за человеком, знавшим её с детства, а я её видел один раз.

Теперь я ходил по ней шесть раз. Я знал, где плитка едет, где надо ставить ногу на выступ, где жёлоб делает колено и где можно срезать. Я его догонял.

На третьей трети я сорвался.

Взялся правой за знакомый выступ — за тот самый, за который брался шесть раз, — и рука поехала.

Я успел поймать левой и повис, и висел, наверное, секунду, и за эту секунду успел понять, почему. Мизинец.

Он у меня не работает с той ночи. Первые недели он был как чужой совсем, потом отошёл — я даже стал считать им пульс и обрадовался, — но до конца не вернулся. Подушечка чувствует, а хват на четверть слабее, и я про это забыл, потому что за два месяца ни разу не висел на одной руке.

Мокрая ладонь, скользкий камень и четыре пальца вместо пяти.

Я подтянулся, встал на выступ и полез дальше, и очень старался про это больше не думать, и думал об этом весь оставшийся подъём.

Я догнал его наверху, уже на кромке, метрах в трёхстах от мыса.