Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 146 – Ласковый Звездочет

Кинт — старший.

Тисса и двое — остаются наверху, у выхода из расщелины, и никого оттуда не выпускают.

Я — отдельно.

Кинт спросил куда.

Я показал: вниз и в воду.

Он не понял, и я объяснил как мог, и он всё равно смотрел на меня как на человека, который сильно ударился головой.

А потом он задал второй вопрос, и вот он был правильный.

— Когда начинать?

Связи у меня не было никакой. Ни свистка, ни зеркала — зеркало осталось на Кунде месяц назад. Крикнуть с воды в бухту нельзя: услышат не те.

Я взял его за плечо и сказал одно слово:

— Считай.

Он умел. Я его месяц гонял считать вслух, ровно, без спешки: раз, два, три, — потому что человеку, который носит сообщения и держит группу, нужно чувство времени, а часов тут нет и не будет ещё четыре тысячи лет.

— До тысячи, — сказал я. — Медленно. Как у воды. Досчитал — пошли.

Тысяча счётов — это минут пятнадцать. Мне на четыреста метров вдоль обрывов и на щель нужно было двенадцать.

Три минуты запаса я взял себе, потому что запас всегда берут себе.

И потом эти три минуты пролежал под грядой, в воде, упираясь ладонью в камень, и считал вместе с ним. Восемьсот сорок. Восемьсот сорок один.

Логика была такая.

Расщелина — единственный путь в Ниппу с суши, и это знают все, включая тех, кто внизу.

Значит, когда сверху посыплются камни и пойдут десять человек, все внизу повернутся туда.

Все. Обязательно. Человек, который слышит, что к нему идут по единственной тропе, смотрит на тропу.

А в бухту есть второй вход.

Тот, который я нашёл в июле, когда полез в воду при Кинте и Тиссе и долго ходил кругами, ныряя и всплывая, и они смотрели на меня как на больного.

Щель в правой гряде. Полтора метра ширины, метр глубины, сверху прикрыта плоским камнем.

Чёлн не пройдёт. Пловец пройдёт.

Я спустился с гребня южнее расщелины — по осыпи, которую с воды не видно, — и вошёл в воду в четырёхстах метрах от бухты.

Разделся до тряпки. Копьё оставил. Нож — на голень, как он и был все эти недели.

И пошёл вдоль обрывов.

Четыреста метров вдоль скальной стены, где нет ни берега, ни выступа, ни за что взяться, и где накат бьёт в камень и отбрасывает обратно.

Вода была тёплая, было светло, и я плыл налегке.

И всё равно это оказалось тяжело, потому что я был лёгкий и слабый.

Два месяца ячменя, две недели по пятнадцать часов на ногах и полтора литра воды в сутки в сорокаградусную жару — на третьей сотне метров у меня начало сводить икру, и я перевернулся на спину, отдышался, растёр и пошёл дальше, и на четвёртой сотне сводило уже обе.

Человек, которым я был в мае, прошёл бы эти четыреста метров и не заметил их. Я про того человека к тому дню вспоминал редко и без удовольствия.

Щель я с первого раза не нашёл.

Ориентир у меня был хороший: третий обломок гряды, с наклонной верхушкой, похожий на плечо. Я его увидел, поднырнул — и уткнулся в глухой камень.

Всплыл. Отдышался. И понял, в чём дело: в июле я считал эти обломки изнутри бухты, а сейчас подходил снаружи, и «третий» у меня был не тот. Двадцать секунд.

Всплывая второй раз, я поймал себя на очень неприятной мысли: третьего захода у меня нет. Не потому, что не найду, — потому что нечем. Со второго попал. Поднырнул.

Метр глубины, полтора ширины, длина — метра четыре, и сверху действительно лежит плоский камень, так что идёшь как по трубе.