Книга Чёрный ратник 6, страница 57 – Макс Гато

— Скажу, что стены крепкие, — прикинул я, — ворота новые, и строили это не они.

— И что нам это даёт? — спросила она.

— Пока ничего, — я оглянулся на удаляющийся холм. — Зато теперь я знаю, как она выглядит.

Дальше путь шел без происшествий до тех пор, пока мы не уткнулись в развилку. Я остановил колонну и достал карту Вяземского.

Одна дорога уходила прямо на восток, к Озёрполю. Вторая сворачивала на юг и терялась между холмов.

Южная дорога, судя по карте, вела к деревне у переправы через Мутницу — единственной в долине, обнесённой частоколом. От неё до Озёрполя выходило полдня пути, а до крепости — чуть меньше.

Я свернул карту.

Ехать в город вот так, всем караваном, было нельзя. Двадцать шесть человек с телегами не проскользнут незамеченными: нас пересчитают на въезде, доложат туда, куда положено, и дальше всё будет зависеть не от меня. Прежде чем соваться в Озёрполь, следовало понять, что в нём вообще происходит.

А для этого требовалось место, где можно встать и осмотреться.

— Направо, — сказал я. — В Браневку.

Мы двинулись на юг. Деревня показалась в темноте не огнями, а запахом — дымом и мокрой шерстью, тем запахом, который стоит над всяким жильём, где держат скотину.

Частокол оказался невысоким, в человеческий рост, и латаным в четырёх местах. Ворота были закрыты.

Нас увидели раньше, чем мы подъехали. На частоколе замелькал огонь, кто-то заорал, и когда мы встали в двадцати шагах, над воротами уже торчали три головы и одни вилы.

— Кто такие? — крикнули сверху.

Голос был старый и севший.

— Приезжие, — отозвался я. — Нужен ночлег на всех и корм лошадям. Мы не нахлебники, за постой заплатим.

Наверху пошептались.

— Сборщики что ль? — спросил тот же голос.

— Нет.

Ещё пошептались, на этот раз дольше. Потом заскрипел засов, и створка приоткрылась ровно настолько, чтобы прошёл один человек.

Вышел старик. Лет шестидесяти, борода лохматая, на плечах драная накидка, подпоясанная верёвкой. Левый глаз белый, и смотрел он правым, наклонив голову вбок.

— Ефим я, — представился он. — Староста здешний. А вы, стало быть, откуда будете?

— С перевала.

Ефим пожевал губами.

— С Волчьего, что ль? — он шмыгнул носом. — Так он же закрыт ишо.

— Открылся, — коротко отозвался я.

Староста оглядел колонну, посчитал лошадей, задержался на телегах и снова посмотрел на меня.

Я достал серебряный рубль и показал на ладони.

Глаза у старосты заблестели. Он уставился на монету так, как смотрят на вещь, которую давно не держали в руках, и на миг старик и вовсе забыл, что вообще собирался сказать.

— Заезжайте, — произнес он.

Створка открылась шире.

Браневка оказалась меньше, чем я ожидал.

Меньше двадцати дворов, вытянутых одной улицей вдоль реки. Дома старые, но крепкие, срубы добротные — когда-то здесь жили неплохо. У брода стояли остатки перевоза: массивные опоры в воде, обрывок каната, будка мытника с провалившейся крышей.

Каждый четвёртый двор был заколочен. Не заброшен, а именно заколочен: окна забиты досками крест-накрест, ворота подпёрты.

Скотины почти не было. Пока мы шли по улице, я насчитал двух коров. Здешним этого едва ли хватало.

Мужиков тоже было мало. Зато баб и ребятни хватало, и они высыпали смотреть на нас изо всех щелей, а бабы тут же принялись загонять детей обратно.