Книга Чёрный ратник 6, страница 60 – Макс Гато

Ярослава спорить не стала.

Соловьёв с Прохором ушли до рассвета, а Тишка исчез сразу после них, никому не сказав куда.

Остальные обживались.

Клим с утра выгнал всех за деревню, на луг за частоколом, и там до полудня стоял стук деревяшек по щитам и его собственный ровный голос, который повторял одно и то же по десять раз подряд.

Кузнецовы к обеду нашли деревенскую кузню — заброшенную, с провалившимся горном — и полезли в неё, не спросив ни у кого разрешения. К вечеру оттуда пошёл дым. Игнат вышел чёрный по локоть и сообщил, что горн живой, только меха сгнили, и что он их починит за два дня, если ему дадут кожи.

Иван таскал воду.

Он делал это без всякой просьбы: увидел бабу, которая волокла от реки два ведра, забрал у неё оба и понёс. Потом вернулся и принёс ещё. К третьей ходке за ним увязались четверо мальчишек, а к пятой во дворе, где мы стояли, собралась половина деревенской ребятни, и Иван по очереди поднимал их одной рукой над головой, а они визжали от восторга.

Агата сцепилась с бабкой-знахаркой из-за какой-то травы. Спорили они долго и на повышенных тонах, потом бабка увела Агату к себе, и обратно та вернулась только к ночи, довольная, с двумя пучками сушёного чего-то.

Люди притирались к деревне, а деревня к людям.

На второй день, ближе к полудню, с дальнего конца улицы закричали.

— Баронские едут!

Крик подхватили, и по деревне пошёл звук закрывающихся почти одновременно дверей и окон.

Ефим выскочил из своего дома и побежал к воротам.

Всадников оказалось девять. Верхом, при оружии, с двумя пустыми телегами, которые тянулись следом.

Ворота им открыли раньше, чем они успели постучать.

Я стоял во дворе избы, где мы разместились, у поленницы. Меня не заметили — во дворе, кроме меня, было пусто, а сборщики смотрели не по сторонам, а на дома.

Работали они привычно.

Разделились на тройки и пошли по дворам, не по всем, а по тем, которые знали. Выволакивали мешки из погребов, ловили кур, выносили все, что можно. Один вышел из дома с горшком, посмотрел внутрь, ему что-то не понравилось, и он бросил горшок в грязь.

У третьего двора от края завыла баба.

— Ртов развела, — сказал ей сборщик, вытирая руки о штаны, — а кормить нечем. Чего теперь воешь?

Из соседнего двора вышел мужик с топором.

Он даже не замахнулся. Просто вышел и встал, и топор держал опущенным, а руки у него тряслись.

Ефим бегал за сборщиками и что-то говорил, часто и просительно, но его даже не слушали.

Один из сборщиков в это время отделился от остальных и пошёл в нашу сторону, поглядывая на наших лошадей в амбаре, на телеги под навесом, и на лице у него сияло любопытство.

Тот самый мужик лет сорока с седой щетиной и перебитым носом, остановивший нас у крепости.

Он подошёл к воротам двора, положил руку на верхнюю жердь и уставился на меня.

— Гляди-ка, — сказал он с удовольствием. — Купеческая охрана.

Я не ответил.

— А чего это вы здесь встали? — он оглядел двор, посчитал лошадей и прищурился. — Вам вроде в Озёрполь надо было.

— Передумали, — холодно ответил я.

— Бывает, — он облокотился на жердь поудобнее. — А купец-то твой где? Тот, который в телеге спал?

— Нет никакого купца, — сказал я. — И не было.

Улыбка у мужика сползла не сразу.

Сначала он прищурился. Потом посмотрел на амбар, где стояли наши лошади. Потом на телеги. Потом на меня — уже иначе, снизу вверх, разглядывая доспех, клинки на поясе и то, как я стою.