Книга Чёрный ратник 6, страница 96 – Макс Гато

Первым, что бросалось в глаза, были его руки. Кисти у него были распухшие в суставах, с потрескавшейся кожей, и пальцы не разгибались до конца, застыв полусогнутыми, как у человека, который всю жизнь что-то держал.

— Кондрат, — сказала Марья, заглядывая внутрь. — Он тут при промысле состоял. Последний, кто остался.

Старик молча вошёл, обошёл меня по дуге и остановился у цырена. Положил на него свою скрюченную ладонь.

— Пришли всё-таки, — вздохнул он и погладил ржавое железо. — Я тут каждый год хожу. Как снег сойдёт, так и хожу. Смотрю, не растащили ли чего. Все, что плохо лежало, разнесли, конечно. Теперь тут и брать нечего, кроме железа, но оно тяжёлое.

Кондрат повернулся ко мне, и я увидел, что глаза у него живые и очень внимательные.

— Барин, — произнёс он, — ты варить снова хочешь?

— Предположим, — осторожно отозвался я.

— Тогда послушай старика, — он склонился в поклоне, — а то помирать мне скоро.

Я кивнул. И Кондрат с кряхтением выпрямился и снова похлопал цырен.

— Рассол из ям берут и жёлобом ведут вон туда, в лари, — Кондрат постучал палкой по гнилой опоре. — Стоит он там дён пять, отстаивается. Грязь оседает, вода сверху сходит, и рассол делается крепче. Раньше не бери, всё одно толку не будет.

Он поковылял обратно к цырену и положил на железо скрюченную ладонь.

— А после сюда его. И топят снизу сутки напролёт, без роздыху. Ежели огонь упустишь, соль сядет комом и пригорит, и весь варок под нож. Потому солевар при цырене стоит и гребёт, а как выдохнется, его меняют. Вчетвером стоим, посменно.

Зарецкий с сомнением смотрел на Кондрата.

— Сутки, — закончил говорить солевар, — а то и поболе.

Маг обошёл цырен кругом, заглянул под него, в засыпанный очаг, и выпрямился.

— А зачем так долго? — поинтересовался он.

Кондрат посмотрел на него, как на дурачка.

— А как иначе справиться-то? — искренне удивился Кондрат.

— Вы топите слабо, — Зарецкий присел на корточки у очага и провёл ладонью над камнем. — Потому что иначе у вас середина выгорит раньше краёв. Дрова греют неровно: под поленом жарко, в сажени от него уже жара и нет. Оттого вы и держите малый огонь долго. Очаг у вас плохой.

— Шестьдесят лет плохой был, — едко заметил Кондрат. — И при барине Игнатии плохой, и при отце его.

— Ну да, — серьёзно ответил Зарецкий. — И держали вы по двадцать человек там, где хватило бы пяти.

Старик стукнул палкой об пол.

— Ты сперва посчитай, сколько тут людей надо, а после уж рассуждай. На один цырен четверо солеваров, и смен две, потому как сутками стоят. Восемь. Двое на ямы, рассол черпать. Двое при ларях. Это двенадцать, и это мы ещё дров не тронули.

— Много дров-то надо? — спросил Зарецкий.

Я их не перебивал. Чувствовал, что Зарецкий спрашивал не просто так. Да и старик при разговоре о своём промысле оживился и даже немного выпрямился.

— Много, милок, — Кондрат ткнул палкой в сторону леса. — На один варок сажень уходит, а варок каждые сутки. Тут кругом на версту голо было, всё свели. Нынче за дровами вёрст за пять ехать. Стало быть, дровосеков десяток, да возчиков с телегами, да кто ещё телеги чинить будет.

Выходило человек тридцать. Каждый день, без перерыва. В баронстве, где у меня двадцать боеспособных людей на всё про всё и ни одного свободного плотника.