Книга Звёздный отряд. Точка входа в аномалию, страница 7 – Саша Прудиус

Вот я, к примеру, в большей степени мыслю теперь формулами и порядками величин. А Марина — смыслами живой природы, плюс образами. Но зато в главном мы сошлись просто мгновенно. Она тоже чувствует этот необъяснимый озноб предвкушения. Когда думаешь о том, что через какое-то время человек сможет ходить по другим планетам.

Ловлю себя еще на том, что мне хочется рассказывать ей всё сразу. Например, о двигателе на эффекте Холла, который придумал наш аспирант, о своей курсовой по физике космических лучей, о тайном желании попасть в отряд космонавтов-исследователей, о своей прошлой жизни. Но я молчу. Мне страшно спугнуть эту неожиданную близость.

Прямо в этот самый момент лектор вещает о созвездии Кассиопея. Оно сейчас движется прямо над нами, однако я уже решительно ничего не слышу. Информация проходит мимо меня. Марина тоже сидит и хлопает своими большими глазами и смотрит на меня.

Между нами в этот миг словно зарождалось нечто новое. Произошло не просто знакомство двух студентов соседних вузов столицы (что само по себе, конечно, событие рядовое), а понимание с полуслова двух людей одной крови. Ну, точнее, одного полета мысли..

После окончания сеанса мы с Маринкой, друг другу явно подмигивая, выходим из планетария на свежий воздух почти друзьями, и даже больше. Ночная Москва охватывает нас прохладой и огнями фонарей вдоль Садового кольца.

Мы идём пешком через Александровский сад к Манежной площади. Город зажигает огни: витрины магазинов “Вина Грузии” призывно светятся рубиновыми отблесками бутылок “Киндзмараули”, светящиеся буквы “Кинотеатр Космос” манят афишами нового фантастического фильма (кажется, что-то польское или французское), неоновые вывески кафе-мороженых обещают пломбир за 19 копеек.

Мы говорим обо всём и сразу, — о теории панспермии (Марина убеждена, что жизнь во Вселенной не редкость), о новых фантастических фильмах (я рассказываю ей про советский фильм "Туманность Андромеды", который видел однажды по телевизору глубокой ночью; она мне рассказывает про новый польский сериал про профессора), о планах на будущее (она хочет работать в Институте медико-биологических проблем).

Я стараюсь не проболтаться о других фильмах, которые посмотрел гораздо позже семидесятых.

— Знаешь, Лёш, — серьезно говорит Марина, спустя час прогулки. Мы останавливаемся у памятника Ломоносову прямо перед зданием МГУ на Моховой улице. Шпили его подсвечены прожекторами снизу вверх так мощно, что кажется будто здание просто висит в воздухе.

Я поворачиваюсь к ней:

— Что?

Она смотрит мне прямо в глаза:

— Иногда мне кажется, что мы живём в удивительное время, — не просто хорошее и стабильное, а именно удивительное! Мы будто стоим на пороге чего-то. Но вот только чего? Сама не знаю, не могу выразиться точнее. Грандиозного, что ли. Словно история именно сейчас, в эту минуту, в этот час, в эту эпоху, в этот миг ускорила свой бег.

Я живо киваю в ответ:

— Чувствую то же самое. Как будто всё самое главное еще впереди. И мы все стоим на стартовой площадке ракеты перед запуском.

Марина улыбается своей тёплой улыбкой:

— Только бы запуск был удачным…

Она замолкает. Мы стоим под старым фонарем, свет его оранжевый. Из Садового кольца доносится далекий гул троллейбуса, откуда-то хлопает дверца подъезда. Вдруг ловлю себя на мысли, что держу ее за руку. Когда это произошло даже не помню. Ладонь у нее прохладная, пальцы длинные и сильные. Она не отдергивает руку, а смотрит куда-то вверх, на подсвеченную башню МГУ и улыбается краешком губ — так, мягко, загадочно, словно знает что-то, чего не знаю я.