Книга Ствол и артефакт, страница 62 – Андрей Левицкий

После третьего выстрела что‐то сильно кольнуло в грудь. Скрежетнув зубами, я спихнул карлицу. На груди лежал сгусток кровавого, похожего на комок фарша мяса… Последняя пуля пробила тело карлицы насквозь! В рубашке появилась рваная дырка, а в коже под ней – ранка, из которой сочилась кровь.

— Никита! – Я уселся, оглядываясь, водя пистолетом из стороны в сторону. В ушах звенело, шея ныла.

Из груды камней торчали широко расставленные ноги и голова напарника с выпученными глазами, и сбоку – рука с автоматом. Я видел, как напряжены сжимающие оружие пальцы, как указательный пытается согнуться – и не может, потому что изрешеченный пулями, едва живой гоблин, валявшийся рядом с объеденным трупом, не давал нажать на курок.

Но он не понял еще, что я справился с его красоткой‐подружкой. Я поднял пистолет, прицелился и вогнал три пули: в узкий морщинистый лоб, в поросшее шерстью ухо и в правую скулу.

Гоблин что‐то бормотнул, прокашлялся и замер, лежа на спине. Но перед тем как испустить дух, вскинул правую руку, будто фашист, салютующий своему фюреру.

Должно быть, при этом он освободил курок, потому что Никита, крякнув, начал стрелять. Пули выбили красно‐коричневые фонтанчики из кучи мяса и костей, которыми стала тварь, а после рожок опустел, и все смолкло.

— Чтоб ты сдох! – с чувством сказал напарник.

— Ты как? – спросил я, прижимая ладонь к шее и поднимаясь на колени.

— Я… – Он помолчал. – Глупо, блин!

— Что?

— Глупо себя чувствую. Как дурак. Идиот! Завалили камнями…

— Не сломало ничего?

— Не. – Он заворочался и принялся выбираться. – Я в него попал несколько раз, и он их не сильно швырял, так, подбрасывал только… Это что там шумит вверху?

Сунув пистолет за ремень, я задрал голову. Валуны, между которыми мы с Пригоршней соскользнули в расселину, нависали, загораживая то, что находилось выше.

Но все же не настолько, чтобы под ними можно было толком спрятаться.

Я перевел взгляд на вытянутую руку мертвого гоблина. Грохот нарастал…

— Э‐э, партнер, – начал я.

Грохот, как бы это сказать, продолжал нарастать. Не прекращал. Нарастал все сильнее. Усиливался. Наращивал свое усиление.

Склон задрожал.

— Он свой предсмертный импульс вверх бросил! – рявкнул я, лихорадочно оглядываясь. Камни со всех сторон…

— Так что оно на нас сверху сейчас ка-ак… – пробормотал Никита, выбираясь из завала.

Глыбы дрожали, грохот катился к нам, приближаясь. Не сговариваясь, мы одновременно попятились, и тут над краем валунов взметнулись клубы пыли, мелкого каменного крошева.

— Берегись! – заорал Пригоршня и прыгнул назад.

Я метнулся за ним и с воплем рухнул вниз: за краем расселины склон был отвесным.

* * *

Хорошо, я не на Никиту упал, а рядом, не то бы сломал ему спину. Под нами оказалась вода, край озера, вплотную подходящего к склону. Неглубокое, ниже пояса. Когда я с воплем свалился в него, напарник как раз встал на четвереньки, над поверхностью показалась широкая спина. Подняв фонтан брызг, я ушел под воду, ткнулся грудью и лицом в земляное дно, оттолкнулся от него, захлебываясь, вскочил. Пригоршня к тому времени уже выпрямился; как только я показался на глаза, он, ухватив меня за шиворот, рванулся прочь от склона. Ноги заплелись, я упал, и напарник проволок меня по поверхности несколько метров, как легкую лодочку. Потом сзади что‐то словно взорвалось, озеро всколыхнулась, и высокая волна накрыла нас. Пальцы Никиты сорвались с воротника, меня бросило вперед, протащило животом по дну, вновь вынесло на поверхность.