Онлайн книга «Теперь ты в армии»
|
Мели, Емеля, твоя неделя. Братья опять задают проигрыш; отыграв, первый подбоченивается и выставляет ногу вперёд, опираясь на каблук: Ух ты, ёжки. Это же ложки! Я как дембельнулся — Погулял немножко. Второй тяжело вздыхает: Да ты, Емеля, бухой был неделю! «Ларцы» проходятся ложками по груди и коленям, потом «Весёлый», положив свою руку на лысину «Грустного», выбивает об нее дробь ложками и начинает новый куплет: Ух ты, ёжки. Это же ложки! Сложная конструкция. Но ведь есть инструкция! Наставление про ложку Я вам опишу немножко. Тут держало, тут хлебало… Грустный «Ларец» закрывает глаза и затыкает уши: Ну, Емеля, помолчи теперя. Ведь меня твоё хлебало, Видеть — просто задолбало. Однако первый не успокаивается: Ты не умничай, матрос. Ты до ложки не дорос. И пока не сдашь на «пять» — Будешь лаптем щи хлебать. Рота от хохота едва не валится со стульев: бесконечные наставления, инструкции и зачёты — это тоже привычная повседневная жизнь морской пехоты. Пока грустный «Ларец», вприсядку проходясь перед сидящими матросами, показывает мастерство извлечения музыки из ложек в такой необычной позе, Лёня Курочкин незаметно забирает у первого ложки и подсовывает ему две обычных железных кружки. «Весёлый» их берёт, вертит в руках, с недоумением, нахмурив брови, рассматривает и «частит» возвращающемуся «Грустному»: Ёжки-старушки. Это же кружки! В них, в отличие от ложки, Сделано не так немножко: Ручка выгнута в дугу И приплюснута к борту. Описание — три книги. Я читал — и видел фигу. Но пока не сдашь зачёт. Ложкой будешь пить компот. Рота аплодировала своим любимцам, пожалуй, не меньше, чем Грише. Через полчаса отдохнувший Композитор выдал на саксофоне «Концерт по заявкам»: Григорий играл всё, что просили, а знал он, казалось, всё. «Севастопольские розы», «У синего моря», «Московских окон негасимый свет», и кучу другой классики. Под негромкие подсказки-заявки умудрился исполнить на саксофоне несколько популярных песен, сорвав аплодисменты: «Мокрые кроссы…», «Крыши Питера», и конечно «Сигма-бой»… Все ведь знают: концерт без «Сигмы» — не концерт. Эклеры матросы ели перед сном. Я был уверен, что морпехи от сладкого не растолстеют — в понедельник им с бревном бежать. Перед самым уходом, уже прощаясь, Композитор замялся: — Тут такое дело… Помнишь, песню про дельфинов, что на твой день рождения исполняли? Подарок для тебя? Я к песне ещё один куплет дописал: тогда, когда думали, что ты погиб. И рота эту песню хочет строевой. Можно ведь? Я согласно киваю: — Конечно! Тем более, если братва одобрила. — Ты только третий куплет прими стоически, с христианским смирением и прощением, не обижаясь, — Композитор смотрит на меня умоляющими глазами. Знает ведь, на что надавить — на «христианское смирение и прощение»… Прихожу к выводу, что Гриша затягивает меня в какой-то блудняк или жуткую подставу, но по-прежнему улыбаюсь: — Замётано. Морпех сказал, морпех сделал. Ну не могу я сейчас отказать Григорию или даже уточнять и разбираться в сути: мы его поздравлять пришли, и для меня его день рождения — сегодня… Возвращаясь в общежитие, думал: — А ведь могло сложиться так, что Гриша, тогда, на опорнике, погиб бы в противоборстве с польским танком. И у нашей страны не стало бы классного парня и талантливого композитора. А гранату ему дал я. И приказ атаковать танк — тоже я. И насколько моё право послать на смерть любого из подчинённых сочетается с ответственностью сделать всё, чтобы каждый из моих матросов вернулся домой? И сколько лет болела бы моя душа, зная, что мой друг и талантливый композитор погиб по моему приказу? И как чувствуют себя генералы, отправляя подчинённых на смерть? И каково императору? И сколько ещё будет длиться эта вроде бы «не война»? И сколько ещё погибнет парней, которые могли бы сочинять музыку, снимать фильмы, строить заводы, пахать землю, возводить города? Жить в этих городах, просыпаясь от поцелуя жены, вести детей в садик, а потом спешить на работу? Кем бы стали наши сержанты и матросы, погибшие на опорнике? Какие таланты мы все потеряли? Или даже пусть не таланты — а «обычных» русских парней, которые могли жить, любить, растить детей, трудиться. Не может быть так, чтобы каждый из них пришёл в этот мир для того, чтобы погибнуть двадцатилетним. И ведь такие парни не только в моём взводе и роте — мы вообще-то случайно вместе оказались, и наверняка во всей армии служат такие пацаны: любящие жизнь, строящие планы, но готовые погибнуть… |