Книга Трижды воскресший, страница 132 – Алексей Урусов

Об отце я вопросов Артуру не задавал, но любой его рассказ о прошлом неизбежно утыкался в его присутствие. Похоже, сегодня Артур решил выговориться, а может быть, настроился на откровенность уже в кафе.

— Он меня самбо учил, такому, со всякими хитрыми приёмами. Драться на рапирах и на ножах. Конкуру – ну, такой красивой выездке лошадей, спортивной. И много времени, когда был не на службе, со мной проводил. На рыбалку как-то очень рано поехали. Он посадил меня на раму на велосипеде, приехали, ловим рыбу. Он говорит: доставай удочки из воды, садись рядом. Я сел рядом на брёвнышко, он накинул на нас фуфайку. Знобит, роса, по воде туман. Смотри, говорит, учись видеть красоту в обычных вещах и учись ощущать счастье от красоты. И рассказывает мне. Про рябь, которую солнце подкрашивает, про розовое небо и облака, про уток и лебедей, которые вдалеке плавают. Он вообще художник хороший. Взглянет один раз на человека и может портрет нарисовать. В самом деле, с одного взгляда запоминает… запоминал. У меня память тоже очень хорошая, но не такая. Когда он курсантом был, ну, в военном училище, его проводили перед строем, и потом говорили, кого нарисовать. Он всех помнил и тут же рисовал. И если через неделю или две, тоже мог, память такая, особенная. И школу, и весь свой курс, и всех, с кем служил, спустя годы мог нарисовать. Друзья всегда им восторгались и портреты просили. А сам предатель.

— Не знаю, можно ли было так притворяться. Мне казалось, что он был счастлив, когда с нами возился. Посадит меня к себе на плечи, младшего брата под мышку, сестрёнку под вторую, и так с нами на речку идёт. А сам предатель. Я теперь старший мужчина в семье, и как только пройду инициацию, попрошу признать меня совершеннолетним. Маме одной трудно, пусть уж на меня проблемы сыплются, вытяну как-нибудь. Она такая красивая, а сейчас всё на ней.

— И обидно: все от нас отвернулись. Мы же Гефты, в роду вроде остались, никто нас не исключал, но ни дедушка, ни бабушка ни разу не приезжали, и никто от них, ни разу. И звонков не было, как будто нас и нет. Только бабушка с маминой стороны, её мама, наведывалась несколько раз. Ну, у них всё по-женски: посидели, пошептались, поплакали. Друзья-знакомые тоже все вдруг исчезли. Обидно, со мной в прошлом лицее, московском, и пацаны с района сразу же здороваться перестали, и делали вид, что не замечают, когда я прохожу, как будто я пустое место. Очень обидно было поначалу, но приходилось держать равнодушное лицо. И терпеть. А один раз, в метро, перед переходом на Боровицкой, ну, это станция подземная такая, в центре Москвы, вагон уже остановился, вдруг какой-то мужик ко мне поворачивается, кладёт руку на плечо и говорит: – Не переживай, пацан. Всё хорошо будет. И маме передай… – я, конечно, опешил, а когда сообразил, его в вагоне не было. Я выскочил на платформу, а он уже исчез. Мне показалось, что это – один из папиных сослуживцев, вроде бы я его несколько лет назад видел, когда они все вместе в кафе что-то отмечали; но мне тогда было всего-то, попробуй, запомни в таком возрасте. Вечером маме рассказал, а она не поверила, сказала, что я её просто утешить хочу. И что надо принимать жизнь такой, какая она есть, и понимать, что иногда у неё бывают неприятные стороны.