Книга Его забрал лес, страница 64 – Ульяна Черкасова

Уже 22 студня

Почти всю ночь идёт снег. Мы не спим. Теперь точно наступила зима.

Пытаюсь отвлечься, перечитываю письма от Лёши и Саши. Статья эта, конечно, весьма странная. Как и вся история. Может, я мало что знаю о язычниках да колдунах, но с трудом верится, что Стрельцовы могут приносить людей в жертву. Такие они душевные, милые.

С другой стороны, не чудно ли, что старушеньки воспринимали игошу вовсе не как чудовище, а как милое домашнее животное? Обычный человек испугается, пойдёт в храм.

Не буду делать выводы раньше времени. И не знаю, кого спросить. Стрельцовы недолюбливают Ферзенов, а Ферзен, в свою очередь, с презрением отзывался о Николае. Вряд ли обоих можно назвать непредвзятыми.

Не знаю, за кого переживаю больше: за всех в усадьбе или убежавшую в Заречье Матрёну.

Мне некого винить, кроме себя. Всему причиной – моя глупость. Всегда считал себя сдержанным, даже неэмоциональным.

То и дело заходят какие-то люди, которых я не знаю. Каждый приносит новости. Все они смутные, тревожные, часто противоречат друг другу.

Одни говорят, в ворота ломятся крепостные и требуют Ферзена. Другие, что кто-то разгромил оранжерею. Третьи, что надвигающаяся буря всех запугала. Очень неспокойно.

Удивлён, что меня до сих пор не выгнали из Курганово. Я оскорбил графа, а он неукоснительно следует законам гостеприимства. Не чувствую, что заслужил такое отношение. Очень хочется, чтобы хоть кто-нибудь сказал, какой я подлец и неблагодарная скотина. Честное слово, полегчало бы.

Сам граф ускакал куда-то на закате. Ветер завывает всё злее. Холодно даже на кухне у раскалённой печи – так сильно дует из окон.

За полночь. Никто в усадьбе не спит. Даже сквозь ветер слышно крики. Я настолько растревожился, что чудится всякое. Показалось, кто-то ходит за окнами.

Пишу позже.

Не спал всю ночь. Пью кофе снова на кухне.

Тогда, ночью, мне не показалось.

Меня морил сон, но я сидел у печи, ждал Марусю, очень переживал, не стряслось ли что с Матрёной. А вокруг дома будто бы кто-то ходил, стучал то в одно окошко, то в другое. И метель – белая, бестелесная – заглядывала в окно, касалась ладонями стекла, оставляя морозные разводы. Казалось, даже слышался её голос: ледяной, тонкий, прекрасный. Почти как у неё. Так должна звучать красота и невинность: легко, чарующе, словно тающий на пылающих губах кристально прозрачный кубик льда.

А потом дверь открылась в который раз, и на пороге, запуская ветер и снег, оказалась Арина Терентьевна.

— Мишенька! Скорее! – выдохнула она и покачнулась.

Едва получилось её поймать. Старушеньку пришлось усадить на стульчик поближе к печи, напоить горячим чаем. Она была замёрзшая, запыхавшаяся. Как она дошла в такую погоду до Курганово от Камушка – загадка.

Арина Терентьевна толком и не отдышалась, выговорила с трудом:

— За Коленькой… и Анной Николаевной, душенькой… ваши, ферзенские пришли.

— Что?

— Кметы. Деревенские. Они же… они решили, что это всё Коленька девочек тех. Как отец его. Они же ничего не знают. Мишенька, помоги, умоляю.

Не сразу ко мне пришло осознание, что всё вышло совершенно неправильно. Но мне стоило догадаться, я должен был догадаться. Ведь Сашка писал, что отца Николая судили. Вину его так и не доказали, но деревенские люди простые. Не смогли забыть и простить. Раз нет других виноватых, значит, вот он.