Книга Столица на краю империи, страница 110 – Ян Бадевский

Часы тикали. Все разом. И каждый показывал своё время.

На одних было три часа дня, на других — полночь, на третьих стрелки крутились как бешеные, на четвёртых стояли намертво.

— Башня Времени, — раздался голос сбоку.

Я обернулся. Рядом стоял человек в чалме, настолько длинной, что конец её волочился по земле и терялся где-то в переулке.

— Местная достопримечательность, — продолжил он. — Говорят, если собрать все часы мира в одном месте, время сойдёт с ума. Мы собрали.

— Зачем?

— А почему нет? — удивился человек. — Во сне можно всё.

Из переулка выбежала группа людей. Они гнались за своим хвостом. Буквально. У каждого из спины рос длинный пушистый хвост, и каждый пытался этот хвост поймать. Крутились на месте, падали, вставали, снова крутились.

— Кошачьи люди, — пояснил мой собеседник. — Им кажется, что если поймают хвост, то проснутся. Но не просыпаются. Потому что хвост — это часть их самих. Замкнутый круг.

Я посмотрел на башню. Часы тикали всё громче, и в этом тиканье мне начали слышаться слова.

«Тик-так-тик-так-ты-здесь-навсегда-тик-так-не-выйдешь-тик-так».

— Красиво поёте, — сказал я башне.

Часы обиженно замолчали.

— Не любит критику, — вздохнул человек в чалме. — Обидчивая.

Из-за башни выехал караван. Верблюды, нагруженные тюками, мерно покачивались, ступая по брусчатке. Погонщики в халатах что-то напевали. Я присмотрелся к тюкам. В каждом сидел человек.

— Что везёте? — спросил я у ближайшего погонщика.

— Сновидцев, — ответил тот. — Которые заснули слишком глубоко. Не могут проснуться. Мы их к Мулло возим.

— К кому?

— К Мулло-Сноходцу. Он их лечит.

— Лечит? Как?

— По-разному, — погонщик пожал плечами. — Кого будит, кого ещё глубже закапывает. Смотря сколько заплатят.

Один из тюков зашевелился, из него высунулась голова. Мужчина лет сорока, заспанный, с красными глазами.

— Ты тоже спишь? — спросил он меня.

— Похоже на то.

— Не высовывайся, — посоветовал он. — А то схватят и в тюк.

— Кто схватит?

— Мастера. Они тут всё контролируют. Базар, башню, караваны. Говорят, это их город.

Я хотел спросить подробнее, но погонщик дёрнул верёвку, и голова исчезла внутри тюка.

Караван проследовал дальше, скрывшись за поворотом.

— Много вас тут таких, — сказал человек в чалме. — Ходят, спрашивают. А ответы — вон они, — он кивнул на небо. — Видишь?

Я поднял голову.

На небе, среди облаков, висели буквы. Огромные, светящиеся, они складывались в слова. Только слова были незнакомые, то ли арабская вязь, то ли что-то древнее, забытое.

— Что там написано? — спросил я.

— А ты не знаешь? — удивился человек. — Это же твой сон. Ты должен знать.

— Я не знаю.

— Тогда не скажу, — он обиженно отвернулся и начал наматывать свою бесконечную чалму на руку.

Я огляделся.

Площадь жила своей жизнью. Дети гоняли мяч, сделанный из мыльных пузырей (мяч лопался, дети собирали его заново), старики сидели на скамейках и курили кальяны, из которых вместо дыма вылетали бабочки. Женщины в ярких платьях торговались с продавцами, покупая воздух (я видел, как одна из них протянула монетку, и торговец завязал в платок порцию ничего). Где-то играла музыка, но инструментов не было видно — мелодия лилась прямо из стен, из мостовой, из воздуха.

И вдруг я заметил кое-что странное.

Все эти люди — торговцы, покупатели, дети, старики, погонщики — они были немного прозрачными. Совсем чуть-чуть, на грани восприятия. Если не присматриваться, не видно. Но стоило сосредоточиться, и становилось ясно: сквозь них просвечивает фон.