Книга Тень твоих крыльев, страница 69 – Мика Моник

Дверь камеры приоткрылась бесшумно, как будто петли смазали чьей-то осторожной ладонью. В проёме возник Азазель.

Он был другой. Не тот, что у костра. Плащ его был мокрым, а в глазах, уставших и красных, стояло то, что бывает у людей, вернувшихся оттуда, куда не просятся дважды. Он прижал палец к губам.

— Тихо. За мной может быть хвост.

Я встала. Ноги держали, хотя колени были ватными, а сердце подскочило к горлу и застряло там.

Азазель отступил в коридор, и я увидела, что за ним никого нет. Он был один — но вёл себя так, будто за спиной у него стояла вся Цитадель. Он поочерёдно вглядывался в оба конца коридора, и рука его, сжимавшая второй амулет, мелко подрагивала.

— Ищейки в Цитадели, — шепнул он. — Половина стражи ушла к воротам. Вторую половину Велиал стянул к тронному залу. Я проскочил вниз, пока они делили посты. Другого окна не будет.

Он отпер соседнюю дверь. Загремели цепи, потом затихли. Даэмон вышел сам — без наручников, с разбитой бровью, но твёрдый на ногах.

— Долго ты, — бросил Даэмон, но без злости.

— Там, наверху, не до любезностей, — Азазель вытер лоб рукавом. — Уходим.

Мы двинулись по коридору, пригибаясь, как воры. Я шла между ними, и каждый скрип под подошвой отдавался у меня в позвоночнике. Где-то над нами, сквозь камень, гудели голоса — не то стража перекликалась, не то спорили демоны. Багровый свет мигал, и тени на стенах дёргались, как живые.

Азазель вёл нас не к лестнице наверх, а в узкий лаз за бочками — туда, где пахло золой и ржавым железом. Мы спустились по ступеням, вырубленным прямо в скале, и оказались в низкой кладовой без окон. Здесь было холодно, как в склепе, но хотя бы тихо.

Азазель задвинул за нами решётку и только тогда выдохнул — длинно, со свистом, будто держал этот выдох всю дорогу.

— Слушайте, — сказал он. — Говорю один раз, потому что потом нам придётся бежать.

И он заговорил.

На Небесах неспокойно. Михаил что-то готовит, и от этого суетятся все — Хранители, Ищейки, даже арбитры, которые обычно не двигаются с места. Его, Азазеля, пропустили потому, что у ворот началась неразбериха с Ищейками, и он сумел пробраться к Гавриилу. Арбитр говорил мало и неохотно, но сказал главное.

— Пророчество, — Азазель посмотрел мне прямо в глаза. — Старое, как первый раскол. Печать Единства свяжет падшего и нефилима. И если их связь станет самой сильной, изменится всё.

— Что — всё? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Порядок миров, — сказал он. — Не станет ни крайних, ни отщепенцев. Небеса и падшие встанут перед одним судом. Война, которой кормится Михаил, кончится. Его чистота окажется пылью. Поэтому он вас и боится.

Я молчала. Где-то под рёбрами, в том самом месте, где должна была жить душа, всё сжалось в тугой, горячий ком. Пророчество. Не ошибка, не проклятие, а пророчество, которое началось с латинского слова, выцарапанного на подоконнике комнаты девяносто девять.

— Но когда это случится, — Азазель развёл руками, — не знает никто. Даже Гавриил. Сказано одно: связь должна стать самой сильной. Не вынужденной. Не принудительной. Настоящей. А значит, вас будут рвать на части, пока вы не станете друг другу чужими.

Я перевела взгляд на Даэмона. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то в пол. По лицу его трудно было что-то прочесть, но через Печать до меня долетело что-то тёплое, сбитое, похожее на пульс. Он чувствовал то же, что я. Только прятал это лучше.