Книга Тень твоих крыльев, страница 70 – Мика Моник

— И ещё, — Азазель понизил голос. — Без души нефилимы не то, что болеют, а не живут долго.

У меня перехватило дыхание.

— Ты медленно угасаешь, — продолжил он, и каждое слово падало, как камень в воду. — Вернуть душу нужно как можно скорее. Иначе, потом может быть поздно.

Я закрыла глаза. Мама. Больничная палата, белые стены, её рука на простыне — тонкая, как осенняя ветка. Стипендия, экзамен, общежитие — я решала всё это, как задачи, и не догадывалась о самом главном. Душа. Без неё никак нельзя жить. А время, оказывается, не ждало. Оно тикало у меня в груди, и с каждым тиканьем мама становилась всё дальше. А следом за ней, рано или поздно не станет и меня.

— Мы идём на Небеса, — решительно сказала я, открыв глаза. — Сейчас.

Даэмон поднял голову. В багровом полумраке его глаза отливали сталью.

— Поспешим, — скомандовал он.

— Тогда слушайте, как пойдём, — Азазель шагнул к лазу. — И не отставайте.

Он снова сжал амулет, и тот слабо засветился, выхватив из темноты уходящий вверх проход. Мы встали.

Я не оглядывалась. Впереди были Небеса, и мама, ради которой я была готова пройти даже туда, где нас никто не ждёт. В убежище самого Михаила.

Глава 18

Даэмон

Нижний ход Цитадели пах пеплом и старой кровью, и я шёл первым, потому что не мог сбавить шаг. Стены здесь были вырублены в камне так давно, что на них не осталось ни одного угла — только тёмные, зализанные временем повороты. Я шёл, а Печать на запястье тянула назад, к Майе, как натянутая нить, и это было странно: не больно. Тепло.

За спиной у меня она дышала ровно. Не сбивчиво, не испуганно. Я чувствовал её упрямство. Густое, спокойное, как вода под коркой льда. Оно растекалось по нашей связи и оседало у меня в груди чем-то почти приятным.

Мне это нравилось. Она вообще мне нравилась. Нравилось, что она не ноет, не цепляется за рукав и не спрашивает каждые пять минут, а получится ли. Нравилось, как она сжимает кулаки, когда злится. Как поджимает губы, когда решает что-то важное. И как смотрит — прямо, без боязни, чтобы не случилось.

Я и раньше замечал, что она красивая. Но теперь это замечание стало чем-то другим — не мыслью, а привкусом на языке, от которого не хочется избавляться.

Мы свернули за поворот, и я замедлил шаг ровно настолько, чтобы она поравнялась.

— Майя.

— Что?

— Когда всё закончится, — я смотрел вперёд, не на неё, — когда вернём твою душу и спасём твою маму… нам надо поговорить.

Она глянула на меня снизу вверх. В полумраке её серые глаза казались почти чёрными.

— О чём?

— О нас.

Она споткнулась. Чуть-чуть, на ровном месте, но я заметил. И почувствовал, как по Печати полоснуло чем-то коротким, горячим, тем что спрятано глубоко внутри нас.

— Ты серьёзно сейчас? — спросила она.

— Серьёзнее некуда.

— Мы вообще-то идём на Небеса, где нас ждут Ищейки, ангелы и, возможно, пара неприятных разговоров с архангелом. А ты про «нас».

— Поэтому и говорю сейчас, — я усмехнулся. — Вдруг там, наверху, нам не дадут договорить.

Она замолчала. Но я чувствовал, как внутри у неё всё сжалось и разжалось, сжалось и разжалось — будто она решала, разрешить себе это или отложить на потом.

— Ладно, — сказала она наконец. — Договорились. Вернём маму — и поговорим. Сразу.

Сзади раздалось короткое покашливание. Азазель, который всю дорогу делал вид, что рассматривает стены, смущённо потёр затылок.