Книга Вера стада, страница 157 – Джеймс С. А. Кори

При возвращении в мир-дворец Джессин в третий раз пересекла асимметричное пространство – и впервые была спокойна. Даже неестественные отзвуки времени и восприятия, знаменовавшие выход из понятной действительности, она переносила легче прежнего. Раньше асимметрия означала для нее встречу с неизвестностью. А теперь Джессин впервые летела туда, как домой.

Если не считать странной, нематериальной турбулентности перехода, обратное путешествие было приятным. Карриксы и их клиенты большей частью не вмешивались в дела людской доли. Почему, она не знала: то ли тюремщики не нашли людям применения в пути, то ли сыграла роль смерть Третьего Садовника. Так или иначе, искусственные дни и ночи сменяли друг друга так, будто людские помещения были полностью отрезаны от прочих частей империи. Единственным инопланетником был встрепанный, раздражительный синен, явно недовольный тем, что на него взвалили еще одну долю, и один из «настоящих людей» Ханника: видимо, он совершил тяжкое прегрешение против своего народа и теперь укрывался среди анджиинцев. Этого ручного изгнанника они прозвали «Прыгуном» и обучили играть в шашки.

Больше всего Джессин удивлялась тому, как легко, по-дружески она общалась с почти чужими ей людьми. Ближе всего к приятелям были Холом и Мэнни, а ведь и они оставались едва знакомыми. Но, сидя в общем помещении, где люди обедали и убивали время, и складывая смешные бумажные шляпки для Прыгуна, она чувствовала себя, как среди старых друзей.

Пожалуй, думала она, так и должно быть при возвращении из экспедиции. Все побывали в глуши, где правила соблюдались не так строго, как дома, и насытившись приключениями, возвращались к своим. Возвращались, став слегка другими. Это она тоже чувствовала, хотя плохо понимала, что это значит.

Оставаясь одна в своей каюте, она возилась со стеклянной фермой: подсыпала в раствор сахар и нутриенты, сцеживала жидкость, не дававшую разуму кануть во мрак.

Между ее стеклянными панелями насчитывалось больше организмов, чем людей на Анджиине. Целая экосистема, созданная с одной целью: поддерживать существование животного, настолько огромного и сложного, что жившие и умиравшие под ее опекой бактерии были физически неспособны вообразить ее существование. Для нее они воплощали разницу между здравым рассудком и отчаянием, а для них самих смысл их маленьких жизней оставался непостижимым.

Иногда, пресыщенная общением, но не настолько уставшая, чтобы уснуть, она водила пальцами по шраму от огнестрельной раны и нащупывала хребты и долины, проложенные в ее плоти, выясняя, где кожа онемела, а где стала более чувствительной. Она слышала о людях, которые не придавали значения уродовавшим их травмам – прежде всего отсутствию конечностей – и которым мстило их собственное тело. В поврежденной коже нарастали новые болевые рецепторы: так ребенок добивается внимания от равнодушных родителей. Ей этого не хотелось, и она примирялась с той, кем стала: с собой, но покалеченной, измененной ее собственными руками и миром. Когда-то кожа на боку была гладкой. Сейчас там темнел и порой болел узел шрамов. И как ни странно, то и другое было ее плотью.

Еще во время перелета, долгими днями и ночами, она гадала, что изменилось бы, будь здесь Гаррал. Порой ей представлялось, как он прокрадывается в ее камеру и забирается к ней в постель. А иногда она мысленно вела с ним долгие разговоры о возвращении в мир-дворец и его подруге, оставшейся там. Может, он решил бы после возвращения остаться с ней. Или с той, неизвестной. А может, они бы придумали что-нибудь, устраивающее всех троих. В этом варианте неизвестная женщина смутно напоминала Иринну. Джессин примеряла на себя сценарии, как блузки в магазине – эта подойдет, эта нет.