Книга Жестокие чувства, страница 71 – Агата Лав

— Я ничего не думаю. Это ты анализируешь каждый выдох.

Я выдерживаю его взгляд.

— Тогда у нас проблема, Герман. Я хотела попросить тебя побыть рядом, пока я буду принимать душ. Мне здесь не по себе.

— Я буду у окна, – он кивает в сторону последней кабинки.

Герман отходит к окну, и я не могу не смотреть – на его спину, широкую и рельефную, как будто выточенную из камня. Мощные мышцы перекатываются под кожей. Его руки опускаются к карману брюк, он достает пачку сигарет и зажимает одну губами, чиркает зажигалкой. В рывке огня вспыхивает его лицо. Грубое, сосредоточенное, с поджатыми скулами. Он медленно и глубоко вдыхает и с первой затяжкой будто сбрасывает напряжение.

Почти.

Тело его при этом по-прежнему как на взводе. Я замечаю, как ходят мышцы на его груди, как напрягается дельта, когда он стряхивает пепел на пол. Он останавливается, переводя взгляд на улицу, словно выжидает. Или борется.

С собой. Со мной. С желанием, которое никуда не делось.

Брутальный, злой и сексуальный до боли.

— Значит, ты послал к черту первоначальный план из-за ревности? – спрашиваю его, заходя в кабинку и снимая одежду. – Чтобы я не оставалась наедине с Лебедевым…

— Ты вообще не должна была больше оставаться с ним наедине.

В его голосе что-то рвется.

Ломается.

Да, это она.

Черная мужская ревность, о которой я его предупреждала в самом начале.

— Тебя должны были забрать мои люди после сеанса, – продолжает Третьяков. – Ты не должна была оказаться в самолете, который вылетел в Турцию. Но они облажались, не смогли вывести тебя из отеля.

Я слышу его перекрученный выдох.

— Узнаю тебя, Третьяков. Ты спросил меня перед сеансом, хочу я остаться с Лебедевым или нет, и я сказала, что не хочу бегать от еще одного влиятельного мужчины, который будет считать меня предательницей. Но тебя не устроил такой ответ. Ты решил, что знаешь лучше.

— Тебе не придется бегать от него.

— А сейчас что происходит, черт возьми?!

— Несколько дней, и это закончится, – он тоже заводится и, кажется, со злостью закуривает вторую сигарету.

— Ты так уверен? А мне кажется, ты тонешь. Ты хотел сразу увезти меня из отеля, но не получилось. Потом ты выкинул на свалку план с выжиданием и возвращением доверия Лебедева и пошел с ним на вооруженный конфликт. В чужой стране, в которой у него полно партнеров!

Я дергаю кран и больше двух минут воюю с температурой, заводясь и пытаясь поймать среднее значение между кипятком и ледяным потоком.

— Я не мог сидеть сложа руки, – бросает Герман громче, чтобы перекричать душ. – Барковский тоже оказался у Лебедева, а он знает о наших отношениях.

— Он бы не рассказал!

— К любому человеку можно подобрать ключик. Если бы его начали ломать…

— Как ты?! – выкрикиваю и на эмоциях разворачиваюсь лицом к дверце. – Барковский хромает из-за тебя, Герман!

— Это наше с ним дело.

— Нет, меня это тоже касается!

Вода снова становится холодной, и я поворачиваю кран. Движение выходит слишком резким, что-то щелкает, и меня вдруг опаляет жаром. Я дергаю кран, но он не слушается, в следующий момент я с криком отскакиваю назад, вжимаюсь в угол кабинки, закрываясь руками от потока, который становится раскаленным.

— Герман!

Он появляется почти мгновенно. Сквозь шум воды я слышу, как распахивается дверь. Третьяков оглядывается, раздумывая всего мгновение, и заходит внутрь, прямо под поток. Он морщится, когда кипяток ударяет его по спине, но все равно тянется к крану. Его пальцы быстро перекручивают ручку – с силой, которой у меня не хватило. Поток стихает… и наконец совсем прекращается.