Книга Жестокие чувства, страница 68 – Агата Лав

— А если я не умею доверять?

— Не умеешь? Или разучился?

— А есть разница?

— Это либо травма, либо выбор. Это большая разница, Роман.

Роман проводит пальцем по краешку белоснежной чашки, в которой остался остывший кофе.

— Видно, ты еще и психолог, – он коротко усмехается, но в его глазах зажигается усталая грусть, граничащая с разочарованием.

— Я не читаю тебя, Рома. Не анализирую…

— Разве это можно контролировать?

— У тебя же есть оружие? И что, ты теперь на лбу каждого человека представляешь мишень?

— Бывают такие дни. – Он постукивает пальцами по столу и чуть наклоняет голову набок.

— Бывают, – соглашаюсь. – Такой день был, когда ты вытащил меня из воды. Тогда да, я увидела, как тебя это зацепило. Прошлось по нутру… Но для этого не нужно быть психологом, достаточно обычного сочувствия.

— Спасибо, что не жалости, – язвит он.

Он отворачивается к окну, и я понимаю, что он не хочет ругаться, но это сильнее его. Я тоже беру паузу, переключаясь на завтрак. Хотя все мысли заняты Лебедевым. Он наверняка сейчас пытается понять, можно мне доверять или нет. Под моими ногами тонкий лед, усыпанный осколками.

Через некоторое время Лебедев откладывает приборы, вытирает руки полотняной салфеткой.

— Я обещал тебе, – произносит он, – что ты увидишь Барковского.

Я поднимаю на него глаза.

— Если не передумала, это можно сделать сейчас.

Конечно, я не передумала. Хотя понимаю, что мне придется непросто.

Лебедев встает из-за стола и ведет меня к главному выходу. Он не прикасается ко мне, не предлагает руку, просто идет рядом, чуть впереди, как будто все еще держит дистанцию после неприятного разговора.

На улице пахнет глицинией и солью. Солнце уже высоко, обжигает белый фасад. Мы минуем большую террасу, выходим к боковой дорожке, которая приводит к гостевому дому. Он не такой роскошный, как хозяйский, но все равно просторный. Светлые стены, ставни, крытая веранда. И грозные, угрюмые охранники у входа. Один из них сдержанно кивает Лебедеву и нажимает кнопку на брелоке.

Дверь открывается. Мы входим внутрь.

Нас ведут по короткому коридору и провожают в отдельную комнату с высоким потолком и большим окном, затянутым плотной тканью.

Барковский здесь.

Он сидит на стуле, привалившись к спинке, будто отдыхает. Но в его позе легко прочитать напряжение. Он собран, будто ждал, что кто-то войдет, но точно не я.

Он удивлен. На миг – всего на долю секунды – в его глазах появляется настоящая эмоция, почти растерянность. А потом он резко собирается. Меняет позу. Поворачивается ко мне другим плечом. Тем, где рубашка цела. Прячет лицо в полутени, чтобы я не увидела синяков на скуле, рассеченной губы, крови, запекшейся на воротнике.

Но я вижу.

Каждую деталь.

И это как удар.

— Как самочувствие? – холодным голосом спрашивает Лебедев.

— Я в порядке, – отвечает Барковский.

Я машинально киваю и сжимаю пальцы в кулак, чтобы не выдать дрожь.

— Я просто хотела убедиться, – произношу на выдохе.

И я надеялась, что Герман тоже здесь. Я до сих пор верю, что он где-то рядом. Поэтому прислушиваюсь к каждому шороху. Я вглядываюсь в Барковского, потому что он все-таки слишком напряжен. Мы застали его врасплох? Это не похоже на него. В этот момент я ловлю что-то в его взгляде: короткое движение бровей, почти незаметный наклон головы, словно он хочет что-то сказать. Или предупредить. Но я не успеваю разобрать.