Книга Свет твоих глаз, страница 30 – Мира Айрон

Михаил повернулся к Люде:

— Прошу вас, Людмила Евгеньевна.

Кивнув, Люда взяла со стола приготовленные лист и авторучку, начала писать заявление.

— И об увольнении сразу, — заведующая подвинула ей второй лист. — С сегодняшнего дня, без отработки.

Тумбочка удовлетворённо кивнула и поджала губы в ниточку. В маленьких невыразительных глазах мелькнуло торжество.

Через несколько минут Людмила протянула одно из заявлений Алевтине Павловне, а второе — Михаилу. Достала из сумки комсомольский билет, положила на стол и встала.

Мельников тоже встал и приблизился к ней, глядя в глаза. Быстро снял с груди Люды значок и… невесело подмигнул.

Ещё через минуту Михаил и Люда вдвоём покинули кабинет заведующей, а потом и территорию детского сада. За вещами Люда решила прийти в другой раз, когда будет работать Лариса. Тогда же заберёт трудовую книжку и распишется в приказе.

Зинаида Дмитриевна, Алевтина Павловна и Галина Сергеевна, стоя у окна, смотрели вслед удаляющимся Михаилу и Людмиле.

Вековшинина отошла от окна и взяла со стола заявление Людмилы.

— Почему по собственному? — резко спросила она. — Ишь ты! Надеюсь, Алевтина Павловна, что вы уволите Долгих по статье? За аморалку?

— Вот когда вы станете начальником, Зинаида Дмитриевна, — заведующая устало посмотрела на неё, сняла очки и положила на стол. — Тогда и будете решать, кого и за что увольнять. Но лучше не становитесь начальником, пожалуйста! Очень уж нравится вам вершить судьбы людские…

…Михаил пошёл провожать Люду до дома. Они шли вдвоём по улице, не обращая внимания ни на кого и ни на что.

— Люда, я тоже заявление написал сегодня. А завтра поеду в Горком комсомола, где меня тоже всего лишат и отовсюду выпрут.

— Миша… — Люда заплакала.

— Перестань, — Михаил остановился и повернул Люду к себе. — Не о чем плакать. Но меня вынуждают уехать из города, Люда. Насовсем.

— Как это? — лицо Люды стало почти серым от страха и волнения.

— Люда, я сказал, что уеду только с тобой. Решил за себя и за тебя. Хотя до сих пор не знаю твоего ответа.

— Правильно сделал, что решил! Ты же мужчина, Миша, — Люду отпустило настолько, что она смогла даже улыбнуться сквозь слёзы. — А я за тобой и в огонь, и в воду. Куда ты, туда и я…

На следующий день, ровно в десять часов утра, Михаил, несмотря на то, что секретарь доложила о его приходе, постучал в высокие двустворчатые двери.

— Входи уже, — раздался громкий и раздраженный голос Севостьянова.

Геннадий Вениаминович стоял у окна, сложив руки на груди. Сегодня он опять походил на какого-нибудь князя из девятнадцатого века; от вчерашнего всклоченного и красного (словно из бани) человека не осталось и следа. Осанка безупречная, благородные ноздри едва заметно трепещут.

За большим столом на месте Севостьянова вальяжно устроился грузный мужчина со светлыми редеющими волосами, лицо которого было знакомо практически каждому жителю города, — первый секретарь Горкома партии Виктор Наилевич Гурский.

— Здравствуйте, — Михаил осторожно прикрыл за собой двустворчатые двери и без приглашения сел на один из красных бархатных стульев.

По привычке уставился прямо перед собой, в стену с деревянной лакированной панелью.

— Здравствуй, здравствуй, — с любопытством глядя на него, насмешливо сказал Гурский.