Книга Бруклинские ведьмы, страница 123 – Мэдди Доусон

— Слушай, я должна ответить, — бормочу я.

Ноа со стоном отпускает меня, мы заходим в квартиру, и он устремляется вверх по лестнице на кухню.

— Ну как ты? — Я усаживаюсь на пол и слушаю, как сестра начинает изливать на меня жалобы. Брайан слишком много работает, и ей одиноко дома с малышкой. Я нужна ей там. Целыми днями она сидит без компании. Ей жаль, что все так, но из-за моего решения остаться в Бруклине, пусть и всего на три месяца, она чувствует себя преданной. Словно мы воссоединились и разработали прекрасный план нашей дальнейшей жизни, а потом я взяла и все переиграла. Пошла на попятный. А теперь она только что узнала от Джереми, что вдобавок я устроилась на работу — и как это понимать?

«Послушай, — хочу сказать я ей, — я… я… я снова падаю».

Спускается Ноа с тарелкой винограда и сыра. Он садится рядом со мной и начинает чистить виноградины и с намеком покачивает ягодами перед моим ртом, отчего я начинаю смеяться.

— Это не смешно, — стонет Натали. — Ты даже ничего не говорила мне про работу! Как получается, что я услышала такую новость от него?

Ноа начинает расстегивать мои сандалии и стягивает одну у меня с ноги. Я обнаруживаю у себя некоторые проблемы с дыханием.

— Мне надо идти, — говорю я сестре. — Я тебе перезвоню.

А потом — потом мы будто сходим с ума, срываем друг с друга одежду и занимаемся любовью прямо на ковре в гостиной Бликс, и такое впечатление, словно мы и не разлучались; в нем все, чего мне так недоставало: его губы и руки, и дыхание у меня на щеке, и миллион чувств, которые возникают у меня оттого, что он такой знакомый и волнующий, сексуальный и бешеный, — но потом все завершается. И в тот миг, когда мы кончили, стоило только ему откатиться в сторону, на меня обрушивается понимание, что хуже меня человека в мире нет. Перед моим внутренним взором возникает лицо Джереми с широко раскрытыми, полными боли глазами, и я ненавижу себя за то, что его предала.

Но знаете что? Даже когда я вот так сижу на холоде, схватив в охапку свою одежду, терзаясь чувством вины и разочарованием в себе самой, какая-то, причем большая, часть меня хочет выкинуть из головы все мысли и просто жить в ослепительном сиянии момента.

Так я и делаю. Вот просто беру и делаю. Может, спать с Ноа очень плохо, но совершенно необходимо. Может, позже я пойму, что творю. Может, я просто сейчас не могу об этом думать.

Ноа остается у меня в спальне этой ночью, и следующей, и той, что приходит за ней, и из окошка нам светит луна, и холодный воздух просачивается в щели там, где оконная створка неплотно прилегает к раме, и ветви скребут стены дома, как в фильме ужасов. Это первые по-настоящему холодные ночи, и Ноа обнимает меня, и мы лежим так каждую ночь после секса и перед тем, как нас обуяет сон, а я слушаю его дыхание и смотрю с подушки на серпик луны.

Во всем этом есть нечто неотвратимое, будто Ноа — какая-то старая привычка, от которой мне не избавиться. Я не спрашиваю себя, любовь ли это, и могу ли я ему доверять, или правильно ли так поступать, если судить с точки зрения жизненной мудрости, я знаю, что нет. Видит бог, все это неправильно, насколько только возможно.

Я ужасно себя чувствую. У себя в голове я слышу голос Джереми: «Что же ты опять со мной делаешь?» Я закрываю глаза. Днем я говорю себе, что должна освободиться. Говорю, что все дело просто в потребности разобраться с прошлым перед тем, как я в действительности смогу принять взрослую жизнь с Джереми. Может, этот небольшой промежуток времени — всего лишь завершение, после которого я смогу окончательно искоренить из своей реальности Ноа и двигаться дальше.