Книга Бруклинские ведьмы, страница 176 – Мэдди Доусон

— КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ДЕЛАЕШЬ? — спрашиваю я.

— КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ДЕЛАЕШЬ? — сегодня Ноа совсем не оригинален.

Мы таращимся друг на друга. Потом он говорит:

— Я пришел за оставшимися вещами моей двоюродной бабушки. А теперь, если ты отойдешь с дороги, я отнесу их к Пако до прихода курьера.

— Погоди. Удели мне минутку. С чего ты взял, что можешь так поступать?

Ноа вздыхает:

— Маме нужна одежда Бликс.

— Почему? Зачем? Что она собирается делать со всеми этими вещами? Ты делаешь это, просто чтобы отомстить мне. Я не упрашивала твою бабушку оставить мне дом, ничего не делала, чтобы повлиять на завещание — так почему же ты так стремишься его оспорить, хоть и знаешь со слов адвоката Бликс, что оно абсолютно законно?

Ноа опять вздыхает.

— Слушай, — говорит он, — мои родаки просто в ярости, ясно? Они знают, что ты просила Бликс поколдовать, и думают, что завещание подделано. Или что вокруг него были еще какие-то там грязные манипуляции. Я толком не вникал.

— Ну и что, что я просила Бликс поколдовать? Я скучала по тебе. Хотела тебя вернуть. Что это доказывает?

На миг он кажется сконфуженным.

— Блин. Откуда я знаю? Может, она тебя пожалела, а на меня разозлилась, вот и переделала завещание.

— Тогда это был ее выбор, не мой.

— Ну, моей матери нужен этот дом, так что отец подключил своих адвокатов, и теперь они хотят получить все возможные улики и все, что есть в доме.

— Нет, — говорю я, — не выйдет. То, что есть в доме, прилагается к дому. Ты больше не вынесешь отсюда ни одной вещички.

— Знаешь, — говорит он, — это вообще все дичь какая-то, о’кей? Мне даром не нужен ни этот дом, ни это завещание, ни все это барахло. Мне пофиг, у тебя оно будет или у моих родителей, пусть его хоть в море выбросят. Но матери приспичило. Она… короче, будь у нас свободный денек, я бы рассказал тебе всю историю, но это бессмысленно и глупо, и…

— У меня как раз весь день свободен.

Он снова испускает тяжелый вздох, одаряет меня одним из своих фирменных виноватых взглядов, и мы идем в кухню, у меня почему-то возникает ощущение, что ему хочется облегчить душу.

Ноа достает из холодильника бутылку пива, восхищаемся блеском впитавшего индюшачий жир паркета. При этом он в прямом смысле смеется. «Ха-ха — это было что-то! — ты и твой женишок, и как все из духовки разлетелось, как раз когда он понял, что ты со мной жила!»

— Обхохочешься, — говорю я.

Я до сих пор ужасно на него зла, но и очарована им тоже, как всегда, и, наверное, мне никогда не избавиться от этого чувства. Мы садимся за изрезанный старый стол, Ноа барабанит по нему пальцами и начинает:

— Короче говоря, это Бликс должна была унаследовать особняк, который принадлежит нашей семье вот уже несколько поколений и передается от старшей дочери к старшей дочери. Но ее вычеркнули из завещания, и, зная моих родителей, можно предположить, что это был результат каких-то сложных махинаций, и… ладно, неважно. В результате особняк достался матери моей мамы.

После такого начала Ноа поднимается и начинает расхаживать по кухне, а история приобретает черты телевизионного готического мини-сериала из жизни Юга. Там и олигархи периода дикого капитализма, и герои войны, и завещания, и перестрелки поутру — но в основном все сводится к тому, что Бликс обманом лишили семейного особняка, и Ноа знал, что у его матери всегда был пунктик (его слово) насчет Бликс, может, из-за чувства вины. Чтобы как-то оправдать себя, она всегда распространялась, что заботится об особняке куда лучше, чем это делала бы Бликс, что ее связи с местной общественностью куда крепче и что она очень озабочена благотворительностью.