Книга Бруклинские ведьмы, страница 70 – Мэдди Доусон

По вечерам, после визита к Натали с Брайаном, мы в основном возвращаемся домой к Джереми, немного беседуем с его мамой, а потом, потому что Джереми лучший в мире сын, он помогает ей устроиться в постели с сигаретами, грелкой, книжкой в мягкой обложке, стаканом содовой с лаймом и снотворными таблетками. Я жду, когда он спустится, потому что миссис Сандерс вроде как стесняется и со смерти мужа предпочитает, чтобы все шло заведенным порядком.

Убедившись, что она уснула, мы на цыпочках пробираемся в комнату Джереми и ложимся в постель (да, на белье со «Звездными войнами»). Это примерно как снова стать подростками, немного похоже, ведь нам приходится шептаться, потому что комната его матери прямо за стенкой. Джереми говорит, что, наверно, она вполне себе понимает, чем мы занимаемся у него в комнате, но незачем, как он выражается, «тыкать ее в это носом», раз уж она не одобряет секс до брака. Он всегда напоминает о том, что шуметь во время секса нельзя, зажимает мне рот, и поэтому, по правде сказать, частенько кажется, что овчинка выделки не стоит, так что по большей части ночами мы просто лежим, целомудренно держась за руки, и читаем книжки, прежде чем уснуть. По утрам я непременно должна уходить до того, как встанет миссис Сандерс.

Но оно все-таки стоит того. Мы пока не набрали нужных оборотов в сексе, но все еще впереди. Джереми умеет чудесно тереть спинку, а эти его нежные легкие поцелуйчики очень меня возбуждают, и вообще, каждой паре есть над чем работать.

— Будет куда лучше, когда я поселюсь отдельно, — говорит Джереми. — Просто эту мысль нужно доносить до моей матери очень деликатно, но я это сделаю. И если хочешь, мы можем как-нибудь снять номер в гостинице.

Порой глубокой ночью он спит, а я смотрю на его спокойное гладкое лицо. Может, в юности Джереми и был моим лучшим язвительным другом, но теперь мы оба узнали, почем фунт лиха (он так и называет это — ПФЛ), и вот мы снова здесь, мы стали мягче и добрее и ждем, что преподнесет нам жизнь.

Я уверена, что Джереми — полная противоположность Ноа, что он никогда не разбудит меня среди ночи и не погонит занимать очередь на концерт Леди Гаги. Что он даже не знает, какой у него безнадежно немодный автомобиль, и что его стрижка по калифорнийским стандартам никуда не годится. Он никогда не напьется в ресторане и не начнет вытанцовывать самбу между столиками, пока нас не выгонят, как это проделал Ноа во время нашей первой встречи. И никогда, как мой бывший муж, не выкинет купленную мною упаковку сельтерской, потому что она не той фирмы.

Джереми хочет детей. Любит свою мать. Любит меня. И отдает должное маминому мясному рулету.

Я ощущаю, как потихоньку влюбляюсь в него.

Однажды во время работы, когда я как раз выровняла стопку журналов и протерла стеклышко, отделяющее мою стойку от комнаты ожидания, Джереми не спеша подходит ко мне сзади. Время сейчас обеденное, так что посетителей у нас нет.

— Ну, — говорит он, прислонившись к дверному косяку и скрестив на груди руки. На нем элегантный хрустящий белый халат с вышитыми бордовыми буквами, которые складываются в его имя. Он улыбается мне. — Ну, — снова повторяет он тем псевдобеззаботным тоном, который использует, говоря о вещах, которые значат для него больше, чем ему хотелось бы, — как ты думаешь, когда ты покончишь с тем, другим, мужиком?