Книга Бруклинские ведьмы, страница 72 – Мэдди Доусон

Она смотрит на меня так, будто ей известна какая-то мудрость, до которой я еще не доросла.

— Конечно да. Это же такое облегчение — быть с парнем, который любит тебя больше, чем ты его, согласна?

И я, господи ты боже мой, думаю, она попала в самую точку. Так оно и есть: Джереми действительно любит меня больше, чем я его. Собственно говоря, он ведет себя со мной как щенок, который всегда хочет угодить хозяйке. Так вот откуда взялся этот малюсенький червячок сомнений: Джереми обожает меня, а я, xoть и могу составить список его замечательных качеств и знаю, что он идеально мне подходит, не испытываю своих обычных мук любви.

Сестра все тараторит:

— Это же зрелая любовь, глупышка. И это прекрасно! Вот увидишь. И тебе на одну заботу меньше. Он не думает ни о ком другом и не поймет внезапно, что на самом деле не любит тебя. — Она берет на руки Амелию, которая дрыгает пухленькими ножками и машет ручками. Племянница так мила, что я с трудом сдерживаю желание подойти к Натали и вырвать девочку у нее из рук.

— Вау, — говорю я, — ты права.

— Еще одна вещь. Как у вас с сексом? Я всегда говорю, что секс — это отличный показатель всего.

— Ну-у, его мать…

— Да, точно, у вас же его жеманная мамаша за стенкой. Ладно, значит, он должен переехать. И тогда все будет отлично. Да и, по правде говоря, секс потом перестанет быть самой важной на свете вещью. Вот увидишь.

Я окидываю взглядом сестру, которая, возможно, самый счастливый человек в мире, ухитряющийся без малейшего сожаления отдавать должное повседневной рутине брака. Она показывает мне переписку с Брайаном, где говорится о том, кто привезет молоко, и приготовить ли на ужин тако, и взяла ли сестра машину. Там ни словечка нет о вечной любви.

Когда мы перемещаемся в гостиную, Натали кладет Амелию в ее заводную люльку, и малышка засыпает под мягкое жужжание, а мы садимся на диван и пьем диетическую кока-колу. Негромко гудит кондиционер, и холодильник тоже его поддерживает. Взрослая жизнь кажется полной механических звуков. Вот и газонокосилки тоже их издают. Снаружи, как голубой драгоценный камень, блестит их плавательный бассейн, а в доме солнечные лучи подрагивают на толстом бежевом ковре Натали.

— Посмотри на нее, — шепчет Натали, и я поворачиваюсь к малышке, которая лежит в люльке, похожая на тючок с рисом.

Мы обе тихонько смеемся, а потом я заявляю:

— Я тоже хочу ляльку. Хочу, чтобы у меня был ребенок.

— Знаешь, что было бы круче всего на свете? Если бы ты тоже родила, и наши детишки росли вместе. Совсем как мы девчонками. И чтобы теперь с нами были реальные парни. Мужья.

— Это будет круче всего на свете, — говорю я.

И у нас начинается разговор о том, что мы с Джереми можем купить дом по соседству, когда поженимся, — это вовсе не рано обсуждать, говорит Натали, — а когда поймем, что пришло время, начнем заводить детей, и так далее, и тому подобное, что-то про играющих в теннис мужчин и про то, что мы с Натали всегда будем вместе, про барбекю по вечерам, про то, как мы станем взрослеть и стариться, и я едва слышу сестру, потому что кровь стучит в ушах, а сама я, возможно, слишком взволнована от чувства принадлежности этому месту. И вскоре я встаю и иду искупаться в бассейне, и лежу на спине в свежей прохладной воде, глядя в синее-синее небо с легкими белыми облачками, которые выглядят так, будто их нарисовал ребенок.