Книга Бруклинские ведьмы, страница 88 – Мэдди Доусон

Я напоминаю себе, что мы больше не влюблены, ничего подобного. Он меня бросил, и не сожалеет об этом. А я унаследовала этот дом. И почему? Возможно, потому, что это часть той большой жизни, которая, по мнению Бликс, меня ждет. Впрочем, я все равно не смогу как следует объяснить ему это.

Он встает и начинает кругами расхаживать по центру комнаты, ероша волосы.

— Но вы с ней были на связи после свадьбы? Ты знала, что она это сделала? Вы вообще разговаривали?

Я очень тяжело вздыхаю, дабы продемонстрировать, что от этих расспросов у меня вот-вот лопнет терпение.

— Слушай, я разговаривала с ней однажды. Один раз. Но она ничего об этом не говорила, клянусь. Я даже не знала, что она болеет, тем более что умирает.

— Скажи мне правду. Просто для информации. Ты как-то заставила ее сделать это, чтобы отомстить мне?

— Ноа! Ты не настолько плохо меня знаешь!

— Но теперь ты собираешься продать дом? Так сказала твоя мать. «У тебя выйдет его продать?» — это ее слова. Она их практически прокричала. Ты ведь это планируешь, да?

Я ничего не отвечаю.

— Да, именно это ты и планируешь. О господи! Вот ведь ирония судьбы! Ну продашь ты его, и что? Купишь на вырученные деньги дом с тремя спальнями в респектабельном пригороде, да? Тебе даже дела до всего этого нет. — Он недоверчиво качает головой. — Слишком, слишком невероятно, просто невозможно. Хотя это моя бабуля Бликс как она есть. Она вечно сворачивала вправо, когда казалось, что она свернет влево, и делала совсем не то, что от нее ожидали. Всегда заставляла всех ломать головы над своими поступками. — Потом он остановился и вздохнул: — Но знаешь, что меня сейчас огорчает сильнее всего? Предстоящий разговор с матерью. Вот увидишь, она найдет миллион причин обвинить меня в том, что все так вышло. Можешь мне поверить.

— Ну… сочувствую.

Он смеется.

— Ничего ты мне не сочувствуешь. Все это ни хрена ни в какие ворота на лезет, понимаешь? Это я был здесь, когда моя двоюродная бабка умирала, но она все равно умудрилась ни словечка не сказать мне о доме, о том, что с ним будет дальше, и я, конечно, предположил, что могу здесь остаться, потому что дом отойдет моей семье, и тут появляешься ты.

С лестницы, откуда-то снизу, доносится громкий звук.

— Что это? — спрашиваю я.

Он ерошит пальцами волосы и отвечает:

— Я говорил тебе, там один мужик живет. У него идет какая-то жизнь, и иногда он роняет вещи.

— Как его зовут?

— Патрик Делени. Он полуинвалид. Обгорел, особо не выходит.

— Думаю, нужно к нему спуститься, посмотреть, все ли у него в порядке. — Я больше не могу вынести ни минуты в обществе Ноа.

Он снова принимается расхаживать кругами.

— Погоди. Я как раз кое о чем подумал. Как думаешь, может быть, чтобы она оставила дом нам обоим до того, как мы развелись, и мое письмо от адвокатов просто не дошло, потому что я был в Африке, а мама звонит сказать, что получила его? Может такое быть?

— Может, — пожимаю плечами я. — На самом деле, у меня назначена встреча с адвокатом. В понедельник, в десять утра. Почему бы тебе не пойти со мной? Возможно, мы получим какие-то ответы.

— О’кей, — говорит он мгновение спустя. — По крайней мере, я так и скажу маме.

Я встаю с пола и выхожу на улицу, закрыв за собой большую тяжелую дверь. Хотя уже вечер, тут по-прежнему светло от уличных фонарей и много людей, которые выгуливают собак и разговаривают по телефонам. Через четыре дома от этого — кофейня, там полно людей в шарфах и куртках. Я спускаюсь по ступенькам в цокольную квартиру. Лесенка узкая, темная и, возможно, ее наводняют собравшиеся со всего Нью-Йорка крысы и тараканы, но я все равно храбро стучу в дверь. Я смотрю под ноги на случай, если там вдруг появится что-то живое.