Книга Величие. Книга 2, страница 129 – Мария Тиамат

— Что? – эхом повторил Аурелий.

— Что ей так было надо! – в исступлении, с бешенством воскликнул Пьерше. – Вот и всё… Мне кажется, она бродячих собак любит больше, чем меня.

Так же резко, как и произошла вспышка, он сник. Устало уронил голову на руки – помятый, выдохшийся, лишившийся прежних мечтаний.

— У всех, что ли, сыновья министрами становятся? Я думал, она изумится, смутится, скажет, что недооценила меня… – растерянно, с отчаянием проговорил он. – Её отношение мне известно, но я всё равно был уверен, что на этот раз всё выйдет по-другому. Не знаю почему.

Пьерше штормило – то ли от выпитого, то ли от переполняющих эмоций, и только обжигающе-горячие слёзы ощущались явственно и несомненно.

— Да, знаю, – мягко улыбнулся Аурелий. – Как будто в глубине души всегда ждёшь. Эта надежда цепляется за самые невероятные предлоги и никак не хочет умирать.

Пьерше лишь покачал головой. Его спина задрожала, и он закрыл лицо ладонями. Аурелий уселся рядом, сжимая его плечо.

— Плачь, я никому не скажу.

Некоторое время не было слышно ничего, кроме тяжёлых, прерывистых вздохов.

— Кэрелу ни за что не говори, – попросил Пьерше спустя паузу, успокаиваясь. – Ладно?

— Ладно. Давай я попрошу чаю?

— Что? Нет, ни в коем случае! – запаниковал, вздрогнув, граф. – Нельзя, чтобы меня увидели в таком состоянии.

Вид его и правда оставлял желать лучшего: опухшие, покрасневшие глаза никак не вязались с прежним галантным обликом.

— Я выйду за дверь и сам возьму поднос у слуг, – пообещал Аурелий.

Однако, пока в коридоре раздавались голоса, Пьерше простоял лицом к окну, чтобы никто, даже мельком заглянувший, не смог заподозрить что-то неладное. «Я ей никто. Пустое место, – стучала в голове одинокая мысль. – Но почему? Почему? Разве не говорят, что женщины любят своих детей инстинктивно, безусловно? В чём тогда мой изъян?»

Щёлкнул дверной замок – Аурелий вернулся с подносом. Звяканье фарфора и воркование кипятка наполнили комнату пряным ароматом, щекочущим нос. «Как странно, – поёжившись, подумал Пьерше. – Где же утреннее солнце? Света как будто всё больше – а рассвет не настаёт».

— Знаешь, когда моих родителей убили, стояло такое же серое утро, – тихо произнёс Аурелий. Он уже разлил чай, и Пьерше, вернувшись в кресло, пододвинул к себе чашку, пока друг продолжал: – Может быть, не случайность, что наш разговор состоялся в точно такой же день. У меня тоже было много иллюзий, что однажды наша семья станет целой. Что я смогу этого добиться. Возможно, я надеялся заслужить уважение отца и таким образом добиться снисхождения для матери. Наверное, я жил в этих мечтах, в идеальном будущем. Но когда это всё произошло, до меня в первый раз дошло настоящее положение вещей. И больно было не столько от невозможности что-либо исправить, а от необходимости столкнуться лицом к лицу с собственным несовершенством. До тех пор, пока ты надеешься что-то изменить, ты идеализируешь и себя в том числе.

— И что же ты в итоге решил? – тускло поинтересовался Пьерше.

— Я заставил себя принять тот факт, что это была ошибка родителей. Они были неправы. Они причинили мне боль. И я за это на них зол. Но… – Аурелий вздохнул. – В конце концов это даёт освобождение, осознание, что я отдельная личность. И, признавая это, я могу уже сделать свой собственный жизненный выбор. Например, уделять как можно больше внимания своей семье. Разбираться в прошлом родителей, даже если они намеренно его скрывали. Это мой выбор и моё желание. Ты тоже должен найти для себя такой вот ответ на вопрос. Что тебе эта боль даёт?