Книга Поцелуй Снегурушки, страница 57 – Мария Тиамат

— Да кто же из вас изверг такой? – закричала вдруг тетка Настасья, вскидываясь и обводя селян безумным взглядом. В ее глазах читалась готовность вцепиться в глотку любому. – Ведь это здешним надо быть, чтобы последствий своего лиходейства испугаться. Признавайтесь, кто-о-о?!

И она зло зарыдала, в исступленном порыве сдирая с головы кокошник и платок с волосником^[22], а затем начиная ожесточенно рвать ткань. Ее муж стоял рядом и молчал, плотно сжав челюсти, такой же землистый, как дочь. Молчали и остальные, пораженные страшным и внезапным откровением. Трудно было поверить, что тот, с кем ты бок о бок трудишься из года в год, добывая нелегкий хлеб, способен на подобное безумие.

«Я все знаю, и Сыгней не позволит мне долго жить, – отрешенно подумала Аксинья. – Либо я, либо он». Она украдкой взглянула на преступника: сосед стоял, скорбно опустив голову и прижимая к себе плачущую вместе с остальными бабами жену. Чувствуя, как сердце уходит в пятки, Аксинья медленно шагнула за спины людей, не переставая следить за убийцей, но тот был слишком поглощен тем, чтобы играть положенную роль, а может, он просто не считал тринадцатилетнюю девчонку весомой угрозой. Аксинья и сама ужасалась своей дерзости. Однако вид бездыханного тела, в котором ей уже чудились собственные черты, заставлял совершать невозможное.

Выбравшись из вновь загудевшей, как улей, толпы, Аксинья отбежала в глубь рощи и быстро отыскала то, что нужно – птицу. Пухлый поползень сидел на одной из березовых веток и невозмутимо чистил перья.

— Ты меня понимаешь? – шепотом обратилась к нему Аксинья.

Пичужка удивленно замерла, склонив голову.

— Выручай, милый, помоги! – сбивчиво затараторила Аксинья. – Не ведаешь ли, как убийцу на чистую воду вывести? Спасешь меня, горемычную, – всю зиму крошки на снег буду сыпать для тебя!

— Вот так дела-а-а… – удивленно протянул поползень. – Да помочь твоему горю нетрудно, весь лес о том судачит. Сосед-то твой, пока бедняжку душил, тоже натерпелся: она до последнего отбивалась. Волосы да рубаху на нем драла. Ну волосы-то он с себя счистил и в реку бросил, а рубаху сжег. Да только у него на груди глубокие царапины остались, а у Праскуши под ногтями кровь запеклась.

От услышанного у Аксиньи сдавило грудь – так, что защемило что-то внутри пронзительной болью. Но и слезинки не проронила она, лишь низко поклонилась пташке.

— Спасибо! Спасибо, милый! – И опрометью бросилась обратно.

Ее отсутствия никто не заметил: женщины горестно причитали, мужчины яростно спорили – гвалт стоял такой, что зареви неподалеку медведь, и то бы не опомнились. Вновь протолкавшись к убитой, Аксинья подергала за рукав отца.

— Тятя, послушай меня!

Сердце трепетало перед решительной минутой, но Емельян нетерпеливо отмахнулся, доказывая что-то старику Василью. Тогда, зажмурившись, Аксинья крикнула:

— Я знаю, кто убил Праскушу!

Имя произвело впечатление – вопли оборвались, и вновь стал слышен шелестящий напев леса. Открыв глаза, Аксинья увидела, что селяне все как один вытаращились на нее.

— Я… я могу узнать, кто убил, – робко поправилась она.

— И как же ты это сделаешь? – сурово откликнулся старик Василь. – Учти, дитя, обвинение – вещь серьезная.

— Мое слово верное! – Аксинья с жаром подалась вперед. В висках от бессильного отчаяния стучала кровь. – Я научилась говорить с духами!