Книга Заброшка, страница 209 – Эра Думер

— Тийя! Виракочча! И кто это тут у нас? – Двуликий склонился над малышкой с пронзительными, как у матери, глазами цвета священного древа.

— Парвати Серенай, – представила Тийя. – Одаренное дитя. В день ее появления оракулы предрекли ей долгий век процветания.

— Прикрыть бы эту лавочку с пророчествами, – елейным тоном, чтобы не спугнуть ребенка, протянул Янус. – В мой день рождения, представь себе, оракулы нагадали, что я погибну от…

Пронзительный крик оборвал его на полуслове. У Двуликого заложило уши, и он отошел от зарыдавшей Парвати, которую принялись успокаивать оба воспитателя.

— Ох, обычно я располагаю к себе детей… – скуксился Янус.

Рыдания сошли во всхлипы, и Тийя подбежала к другу с виноватой улыбкой:

— Не знаю, что на нее нашло. Быть может, она что-то узнала о тебе и твоем будущем. Говорят, дети, до того, как научатся говорить, живут с широко распахнутым ай-хе^[26] оком. До перерождения они помнят все воплощения, но прежде чем вернуть их в мир, великие Наставники ставят печать им на уста. Вот сюда… – Серенай положила палец Янусу на выемку над верхней губой. – Отсюда вмятинка. Чтобы никто не проболтался.

Двуликий улыбнулся забавной легенде. Тийя стала краше, и от нее тянуло сандаловым маслом – или профдеформация заставляла его верить, что это сандал, потому как на Инитии и Ашерне ничего подобного не росло. В конце концов, он не мог не признать, что Виракочча и Парвати заполучили свою птицу счастья, и искренне за них порадовался.

— Как тебе материнство? – спросил Янус, когда они отошли к перилам, чтобы не тревожить малютку. В стороне Виракочча прыгал и строил смешные рожицы, от чего девочка хохотала.

— Я воспринимаю его как увлекательную игру, где от каждого шага зависит будущее моего сокровища, – разъяснила Тийя.

— Всегда поражался твоей способности облекать простые вещи в поэтические образы. После такого я уже не смогу воспринимать пеленки, ночные подъемы и выбор сухой смеси как порождение темного мира.

Серенай прыснула со смеху, прикрыв губы тонкой ладонью. Она была расписана золотой мехенди, на Ашерне принято вшивать в символические рисунки особый смысл – что-то вроде схематического изображения родового древа. У Тийи появилось новое ответвление под символом, означавшим «Парвати».

Вдруг салатовый взгляд Серенай остановился, загустел, и улыбка покинула ее уста. Ашерн-а неуверенно начала:

— Слушай… Ты давно не выходил на связь…

— От Амброзии к Амброзии. Я здесь не задерживался, – махнул рукой Янус. – Где вообще ребята? Фурина?

— Вот о ней я и хотела поговорить.

Виракочча прервал забавы с дочерью, и оба Серенай молча наблюдали издалека, как глава их семьи гладит остолбеневшего Януса по щеке, пытается что-то донести, но ее уже не слушают, оседают бледной фигурой. Если бы Парвати умела говорить, она бы спросила отца, почему дядя-ильде побелел, как смерть.

Отдаленный разговор заглушал шум фонтана.

Двери в отделение с шуршанием разъехались, и в помещение влетела фурия в белом халате на плечах. Мастер милосердия, женщина в белоснежном костюме, поднялась, быстро оценив, не переполошились ли гости Дома, гуляющие по стерильным коридорам.

— Светел путь твой, гость Дома. Я – мастер Климена, дежурная по отделению и реанимации.

— Фурина Эрешкигаль, – задыхаясь от бега, светловолосый гость перегнулся через стойку и ткнул в экран рабочего планшета, – где она лежит?