Книга Тонкий лед на глубине, страница 19 – Алексей Градов

В кают-компании раздался громкий, раскатистый кашель.

Седых закашлялся резко, согнувшись вперед, шумно прижав к губам тыльную сторону ладони в синей перчатке. Звук был искусственным, форсированным, разорвавшим фразу Васиной точно на слове «комбината». Кашель длился секунды четыре, переходя в сухое першение в трахее.

Гидролог выпрямился, достал из кармана халата сложенную бумажную салфетку, промокнул губы и аккуратно поправил титановую оправу на переносице.

— Прошу прощения, — голос Седых звучал гладко, холодно, без малейших признаков спазма голосовых связок. — Продукты неполного сгорания алифатических углеводородов из вашего архаичного осветительного прибора действуют как мощный ингаляционный ирритант на бронхиальное дерево. Елена Николаевна находится в состоянии глубокой эмоциональной декомпенсации. Экстраполировать ее бредовые интерпретации чужих телефонных разговоров на материальную действительность — верх процессуальной некомпетентности. Виктор Сергеевич страдал органическим расстройством личности на фоне хронической алкогольной энцефалопатии. Его вербальные вспышки не имели денотата в физическом мире.

Васина мгновенно замолчала.

Словно по команде невидимого тумблера, ее спина одеревенела. Нижняя челюсть захлопнулась, зубы сжались с глухим щелчком. Она втянула голову в плечи, уставилась неподвижным, остекленевшим взглядом в темное пятно на столе и замерла. Пальцы в рукавах свитера прекратили движение.

Шелест медленно перевел взгляд с гидролога на девушку.

— Васина. Продолжай показания. Что конкретно Гордеев сказал о суммах и ноябрьских пробах?

Девушка не шелохнулась. Ее дыхание стало настолько поверхностным, что грудь под свитером почти не вздымалась. На скулах проступили две белые полосы спазмированных капилляров.

— Я… я ничего не помню, — выдавила она монотонным, деревянным голосом в крышку стола. — В ушах шумело. Ветер выл. Может, мне послышалось. Он просто кричал. Я поставила термос и ушла в свою каюту. Закрылась. Больше я ничего не знаю. Ничего не скажу.

Шелест выждал паузу в пять секунд. В комнате было слышно лишь, как керосиновый фитиль пожирает топливо — сухое, дробное потрескивание в жестяной гильзе.

Надавив шариком ручки на бумагу вахтенного листа, Шелест ровным каллиграфическим почерком, выработанным годами составления обвинительных заключений, внес запись:

«21:30 — контакт Васиной с Гордеевым. Признаки внеслужебного конфликта. Предмет: фальсификация экологического контроля / ноябрьские сбросы целлюлозно-бумажного комбината. Источник финансирования не установлен».

Он поставил жирную точку.

Насадил пластиковый серый колпачок на корпус ручки. Раздался резкий щелчок фиксатора.

Шелест поднял голову и повернулся к дверному проему, уперев тяжелый, немигающий взгляд в перепачканное мазутом лицо Барышева:

— Барышев. Твоя очередь. Какое отношение твой монтерский нож имеет к выломанному косяку кабинета начальника?

Стрелка наручных механических часов переместилась на 23:35.

Барышев оторвался от гранитного дверного косяка. Его тяжелое тело сдвинулось вперед с глухим шарканьем кирзовых подошв по песку, нанесенному ветром с порога. Механик подошел к длинному сосновому столу, с силой выдвинул массивный дубовый табурет и тяжело опустился на него напротив Шелеста. Дерево под его весом протяжно взвизгнуло. Барышев уперся широкими локтями в изрезанную столешницу, подавшись всем корпусом вперед.