Книга Тонкий лед на глубине, страница 22 – Алексей Градов

— Луч там гулял, — твердо произнес Барышев, и его маленькие воспаленные глаза сузились. — Не наш станционный прожектор — прожекторы Гордеев еще в восемь вечера велел вырубить ради экономии аккумуляторов. Карманный фонарь. Узкий, белый, светодиодный луч. Резал метель прямо по наружному мостику, который от жилого корпуса к гидрологической лаборатории идет. Шторм крутит, снег стеной, а огонь движется. Причем низко к настилу, будто человек на карачках ползет или от ветра укрывается за чугунным фальшбортом.

— Время фиксации?

— Аккурат перед тем, как я ключом по трубе бить начал. Минут за десять до обрыва мачты. Значит, около двадцати двух ноль-ноль или двадцати двух ноль-пять. Фонарь метнулся по мостику к двери лаборатории, потом погас. Либо внутрь нырнул, либо выключил.

Барышев замолчал, тяжело сглотнув. В кают-компании воцарилась тяжелая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь глухими толчками ладожской волны в гранитное основание форта и шипением керосинового пламени под закопченным колпаком.

Шелест не торопился делать запись.

Он медленно перевел взгляд вдоль полированной поверхности соснового стола.

Слева сидела сжавшаяся Васина — ее дыхание сбивалось, грудь вздымалась неровными, рваными толчками, взгляд был прикован к собственным коленям.

Справа сидел Артем Седых.

Гидролог не шевелился. Его поза оставалась подчеркнуто расслабленной, но костяшки пальцев в тонких нитриловых перчатках, покоившиеся на бедре, побелели от скрытого статического напряжения. На чистом синем лацкане лабораторного халата тускло блестел металлический значок гидрометеорологической службы. На щеке, ближе к мочке уха, проступила тонкая красная царапина — свежая, без признаков струпа, словно оставленная металлической заусенцем или осколком обледенелого настила.

Шелест положил ладонь на опросный лист, слегка развернув корпус в сторону гидролога.

Холодный, тяжелый взгляд бывшего следователя опустился на Седых, фиксируя каждую микродеталь: ритм дыхания, положение плечевого пояса, угол наклона головы.

— Седых, — Шелест произнес фамилию негромко, но звук разорвал спертый воздух помещения с отчетливостью взведенного затвора. — Твой выход на внешний мостик в двадцать два ноль-пять. Цель перемещения в гидрологическую лабораторию в разгар девятибалльного шторма. Докладывай.

Часы на запястье Шелеста щелкнули, сдвинув стрелку на 23:55.

Фитиль «Летучей мыши» выбросил в воздух очередную порцию копоти; тонкий слой сажи уже покрыл жестяные плечики лампы. Внизу, у самого пола, сквозняк волочил полосу ледяного воздуха, заставляя стынуть пальцы в сапогах. Шелест не шевелился. Его предплечья лежали на сосновой плахе стола параллельно друг другу, пальцы удерживали шариковую ручку с открытым пером.

Седых медленно откинулся на спинку деревянной скамьи. Движение вышло плавным, подчеркнуто неторопливым. Он положил ногу на ногу, расправил полу темно-синего халата и поправил титановую оправу очков сухим, выверенным жестом. На его узком, белом лице не дрогнул ни один мускул. Взгляд за диоптрийными стеклами оставался полусонным, подернутым пленкой высокомерной усталости.

— Мой выход на открытый контур, Марк Михайлович, был продиктован служебной необходимостью, а не вашими криминалистическими фантазиями, — голос Седых звучал гладко, фразы лились без малейших запинок, с размеренной профессорской дикцией. — Согласно циркуляру Северо-Западного управления гидрометеослужбы, во время экстремальных барических депрессий возникает феномен ветрового нагона с резким разрушением термической стратификации водных масс. Придонный термоклин смещается. Вода из нижних горизонтов поднимается к водозабору, меняя концентрацию растворенного кислорода и солевой баланс.