Книга Смертельная глубина, страница 84 – Уилл Дин

Джамбо, съежившись, чешет запястья.

— Хватит, – говорю я.

Андре игнорирует меня.

— Мы все принимали сильные антибиотики, но все равно заболели. Заболели всерьез. Суперинтендант созвал совещание и решил немедленно отправить нас на декомпрессию. Боссы оказались в ярости. Они, должно быть, лишились тогда миллионов. В любом случае, у большинства из нас были симптомы гриппа, что само по себе и так плохо, но у одного парня, шотландца, выявили что-то еще.

— Продолжай, – говорю я, желая, чтобы он закончил. В горле першит от обезвоживания.

Андре почесывает место между губой и носом и говорит:

— У него появились высыпания на ноге, потом на лице. До открытия люка оставалось около шести дней, но бедняга был в агонии. Мы давали ему все обезболивающие, какие только могли. Но инфекция медленно пожирала его заживо. Некроз. Нам пришлось сидеть рядом и наблюдать за ним, слушать его стоны и мольбы по ночам. Пытаться утешить, не подходя слишком быстро.

— Андре, – говорит Джамбо, – остановись, приятель.

— Он потерял половину челюсти до открытия барокамеры, – говорит Андре. – Мы видели корни его зубов через дырки в деснах.

Шесть коек друг над другом, в форме буквы «П».

Три из них не заняты.

В первые дни, до появления современных протоколов безопасности, водолазы менялись койками, как подводники. Заканчивали длительное погружение, принимали душ в мокрой камере, ели, завернувшись в полотенце, а потом спали на чьем-то постельном белье. Протоколы и стандарты, как правило, совершенствуются только после катастрофы. Травма порождает инновации. Интересно, какие улучшения будут внесены в ближайшие месяцы, чтобы гарантировать, что ничего подобного, что бы у нас тут ни творилось, больше никогда не повторится?

Джамбо отжимается в мокрой камере. Люк открыт. Он подолгу отдыхает между подходами, потому что, несмотря на свою природную жилистость и подтянутость, в запасе у него не так уж много сил.

Я слышу, как он начинает всхлипывать.

Он закрывает люк в мокрую камеру.

— Мне нужно прилечь, Брук, – говорит Андре, покусывая губу. – Я больше не могу стоять. Мне нужно полежать. Очень нужно.

— Ты только занавеску не задергивай, – прошу я.

— Ты можешь… Ладно, это так, глупость. Что со мной вообще?

— Говори.

Он морщится:

— Можешь время от времени проверять, как я?

У меня падает сердце. Я не могу ему ответить, поэтому просто киваю. Могу ли я проверять, как он? Генри часто просил меня об этом, когда я уезжала работать в море на месяц или больше. Когда ему было четыре или около того, он просил меня зайти к нему в комнату, когда я вернусь, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Даже если это было в три часа ночи. Как будто я могла бы удержаться от того, чтобы зайти к нему и Лизе, поцеловать их в щеки, в лоб, посмотреть, как они спят, понюхать их. У Генри был старый ночник в форме светлячка, и он запретил мне рассказывать об этом его одноклассникам.

Я широко раскрываю глаза, чтобы не заплакать.

Кашляю.

— Я за тобой послежу.

Он ничего не говорит, но показывает мне поднятый большой палец, подходя к своей койке.

Я сажусь, почти в одиночестве, на скамью и достаю блокнот.

Андре возвращается с койки через несколько секунд.

Он сокрушенно качает головой и устраивается напротив.

Используя ручку, которую я стащила у Стива и которую ему прислал продавец часов, я пишу своим любимым. Не совсем стихотворение, потому что их я сочинять не умею, но и не письмо тоже, сейчас это было бы слишком фаталистично. Я не знаю, что получится, потому что только начала.