Книга Урок обольщения, страница 83 – Валерий Шарапов

В глазах Остапчука зарябило, во рту появился медный привкус, а словечки эти, многочисленные, глупые, мещански гнались одно за другим: «платье шерстяное, серое, в клетку, б/у, с незначительным износом локтевых сгибов и одной отсутствующей пуговицей на манжете», «туфли кожаные, черные, подошва резина, правый ботинок имеет потертость на внешней стороне», «рейтузы теплые, на правом колене петли подняты…».

И так далее и тому подобное, до самых мельчайших тошнотворных подробностей. Но подпись внизу стояла Тосина и после фамилии — та самая точка, которую приметил Серега.

— Что, все разъяснилось? — наигранно-доброжелательно спросила Милочка.

— Почти.

— А то смотри, потребую официальных извинений. Сам видишь, законность приобретения подтверждена документально.

— Ох, не дави ты меня своими словами, — попросил Иван Саныч и чмокнул ее в белую ручку, — все разъяснилось — и ладно. Ты же знаешь, я за тебя горой.

— А я за тебя. Кое-что из вещичек тут. Будешь смотреть?

— Покажи.

— Это дамское, — целомудренно предупредила Милочка.

— Тогда погоди-ка. — И Иван Саныч, отойдя, позвал своих спутниц.

— А вы подготовились, — то ли попеняла, то ли похвалила перекупка. — Катерина Сергеевна, сердечно приветствую.

— А я вас, — искренне призналась Введенская (эта тетка не раз помогала куда больше, чем иная муровская бригада), — покажете нам вещи? А товарища сержанта попросим в сторонке постоять.

— Не очень-то хотелось, — заметил Иван Саныч, — я сам уйду.

…На прилавок, который Людмила Антоновна застелила тонкой папиросной бумагой, ложились одна за другой вещи, до недавнего времени — заветные сокровища обычной девчонки. Пара сорочек, теплые панталоны, пояс для чулок — не вязаных, толстых, а нежных, капроновых. Ощущая, что начинают гореть уши, Катерина удивлялась: кто бы мог подумать, что у скромницы Тоськи такие запасы разных красивых вещей. Было заметно, что и Лена — соседка по комнате — тоже удивляется. Но, увидев потрясающую комбинацию — нежную, сливочного цвета, любовно и крайне умело зашитую, — она обрадовалась ей, как родной:

— Вот! Это Тосина, точно! — И, зардевшись, указала на бюстгальтер. — И вот это тоже…

Ночную рубашку — обычную, самошивную, но с милым кружевом по груди, Лена тоже узнала и еще кое-что. В общем, по итогам опознания стало ясно, что все это Тосино добро. Катерина, отослав от себя Лену, взволнованную, чуть не плачущую, шепнула приватно Людмиле Антоновне:

— Лучше не продавайте отсюда ничего.

— Мерзкая история? — уточнила та.

— Пока не ясно, но похоже.

— Понимаю. Не буду. Сказать по правде, она и запросила-то символически…

…Обратно ехали в молчании, Лена все-таки где-то успела всплакнуть, сидела теперь пухлая, как покусанная пчелами, глядела искоса в окно. Иван Саныч делал вид, что спит, Катерина изучала «реестрик», как назвала его Милочка, в котором с ужасающей скрупулезностью все-все было переписано, вплоть до того, на какой коленке какого чулка поднята петля и что именно пришито на комбинации.

И да, почерк был очень похож на Тосин и даже во многом неразличим с тем, что на первом письме… «Вот режьте меня на куски — не она писала». Это мещанство, эта мелочовка и одновременно желание зафиксировать вообще все, в ущерб здравому смыслу и необходимости, — так не может поступить Тося. И листок. Что, у каждой фабричной девчонки в тумбочке есть листок из контокоррентной книги^[2]?