Онлайн книга «Венецианский роман»
|
Э: Знаю, знаю: практически все западные языки, и восточные – от хинди до китайского, порядочное число южноазиатских, как он мне сам сказал; а что касается африканских, я слышал собственными ушами… то есть некий Раймондо на знаменитом ужине у Козимы слышал собственными ушами, как он шутил на суахили с африканцем Иссой, когда тот подносил ему салат. Кажется ли вам возможным, чтобы один человек мог выучить все это? У: Ну, вообще говоря, за сорок пять лет, если человек всегда кружился по всему свету… Э: За сорок пять лет? Да целой жизни не хватит на это! И даже двух жизней! И даже десяти!.. И это приводит нас к фундаментальной проблеме. У: Какой именно? Э: Ну, очевидно же, синьорина, – к проблеме времени! * * * В этот момент экзамен – или допрос – неожиданно прервался, а когда возобновился, действующие лица поменялись ролями. Причиной стал даже не телефонный звонок Кьяры – она позвонила позже, – а то, что благодаря Раймондо стала совершенно ясна фундаментальная проблема – проблема времени. Почему же я сразу не поняла сама, что это было «фундаментальной» проблемой – в том смысле, что все сводилось к этому и все зависело от этого? А ведь время с его угрожающими пирамидами, проклятое время, которое давило на меня, преследовало, неизбежно приближалось к концу, с самого начала было рядом со мной во всех своих формах, во всех обманчивых аспектах. Я попадалась в его многочисленные сети на каждом шагу, начиная с площади Сан-Бартоломео до Санто-Стефано и Сан-Джованни-ин-Брагора, с моста Гулье до Сакка-делла-Мизерикордия, и до волшебной маленькой площади Аббация, и до пустынной пристани Санта-Маркуола… А я еще до последней минуты болтала о разных глупостях: водный транспорт, фрески и египетская архитектура, контрабанда пряностей или чего там еще (только сейчас я поняла, о чем говорил Сильвера![55]), профессии «бродячие» и «небродячие», частный визит в один дом в окрестностях Лейдена, трудности изучения китайского и суахили… Но я не связала все это воедино. Я так и не сказала себе: все секреты твоего mystery man сводятся в целом к одной-единственной проблеме. Однако допрос Раймондо заставил меня тщательно пересмотреть факты. И после некоторых его туманных намеков единственного слова – «время» – было достаточно, чтобы повернуть в моем отупевшем мозгу центральный выключатель. Десять – нет! – сто лампочек вспыхнули одновременно, осветив тропинки, по которым я уже проходила не один раз, но в темноте, не видя, куда иду; границы, которые я пересекала вслепую, как в туннеле; комнаты, в которых я побывала, не замечая, как были в них расставлены вещи. Мне даже показалось, что я вижу впервые библиотеку, где мы сидели уже не знаю сколько времени, хотя, когда я вошла сюда, я внимательно осмотрелась, подозревая, что по углам могут таиться таинственные информаторы Раймондо. И только в этот момент я поняла, что они там действительно были. Впрочем, в связи с библиотеками замечу, что вообще-то я не слишком забывчивая или невежественная, как про меня иногда думают (или как я сама иногда думаю), если речь идет не о моей профессии. На самом деле, есть масса вещей, о которых я имею хотя бы приблизительное представление. Но когда меня настойчиво допрашивают о чем-то, нужная информация вдруг полностью вылетает из памяти. Это и случилось во время «экзамена», которому меня подверг Раймондо. Так, я прекрасно знала, что семья Фуггер «была хорошо известна в Венеции», и, чтобы это вспомнить, достаточно было связать ее с Фондако-деи-Тедески – Немецким торговым домом. Но я не уловила эту связь. Что был какой-то сапожник Асвер, я тоже знала, и я бы вспомнила это, если бы связала с именем, которое Раймондо назвал по-немецки. Но (может быть, потому, что я плохо знаю немецкий) я не установила этой связи. А теперь, после поворота выключателя «время», все поврежденные реле сработали, одно за другим, на каждый вопрос появился естественный ответ, из всех кусочков сложилась полная картинка, и самые маленькие детали и инциденты, на которые я не обращала внимания, или намеки, которым я не придавала значения (например, шутка Давида, когда – см. страницу сто два моего воображаемого учебника – я призналась ему, что «мне чуть-чуть за тридцать»), приобрели теперь невероятное значение. |