Книга Венецианский роман, страница 82 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

— После Наполеона, конечно, – раздался голос с дальнего края стола. – С шестнадцатого по девятнадцатый век. Церковь эта была полностью снесена, сровнена с землей, а вот теперь она будто возродилась, вместе с другими развалинами. Это французы позакрывали монастыри, конфисковали церковное имущество, упразднили монашеские ордена. Санта-Мария-деи-Серви была только одной из многих церквей, которым выпала такая несчастная судьба. Исчезли целые дворцы, ценные коллекции предметов искусства были распроданы, рассеяны по миру.

— Но в гетто, однако… – начала я, вспомнив веселый танец раввинов.

И тут же запнулась – у меня пропал голос, его конфисковала Итальянская армия Наполеона. Я отпила глоток воды. Президент заговорил о войне и мире, об Америке, о России, о третьем мире, и вдруг я услышала какой-то странный звук, что-то вроде попискивания, сопровождавший торжественно-ритмичную речь Дизеля.

Смеялась китаянка! Это Давид Казанова ее рассмешил, и еще раз стало ясно, что я его совершенно не понимаю. У меня было много фантастических гипотез по его поводу, но мне не пришла в голову простейшая мысль. При чем тут пирамиды – он просто бабочка, эффективно собирающая нектар; порхает, устанет и садится на первый же цветок, насытится, перелетит на второй, вопьется в него, потом на третий и так далее.

— Наполеон ее терпеть не мог, – сказала я своему соседу справа. – А ведь это была женщина, умевшая получать все, чего хотела.

— Про кого вы? Извините, я не понял.

Он, видимо, оставался еще в XVI веке или перепрыгнул уже в XX.

— Мадам де Сталь.

— Ах да, конечно, выдающаяся женщина. Даже герцог Веллингтон, сам герцог Веллингтон…

Вот-вот. Она никому не позволяла использовать себя. Она годами держала при себе Бенжамена Констана (самого Бенжамена Констана!), хотя он только и мечтал улизнуть. Без всяких угрызений совести она применяла любые средства – крики, рыдания, сцены, шантажи, обмороки и плевать хотела на красивые сказки о деликатности, сдержанности, fair play, такте, стиле. Мегера? Рыночная торговка? Во всяком случае, все это время Бенжамен Сильвера – всегда необходимый, но всегда недостаточный – был рядом, рукой дотянуться можно.

Я увидела, как Давид подносит мне пузырек с нюхательной солью после очередной истерики. Его лицо исцарапано моими ногтями, жабо разорвано в клочья, и он уговаривает меня успокоиться, шепчет, что никуда не уедет, ни завтра, ни послезавтра, никогда…

Писклявый смех стал громче, он раздается на весь зал, звонкий, как концерт хрустальных бокалов. Что это за смех? Такой свободный и неудержимый – разве он типичен для китайца? Может быть, он скандально разнузданный? Или лукаво кокетливый? Невозможно понять, если не знать нравы и обычаи Китая. Теперь я вижу Давида в XIII веке, одетого как Марко Поло; ему кажется, что он полностью покорил своими гримасами Главную Мандариншу, а на самом деле ее смех означает совсем другое: он впал в немилость и приговорен к смерти; вжик, и голова прочь.

С блестящими глазами, в большом возбуждении Мандаринша обернулась к мужу, сидевшему слева от Козимы. Супруги быстро обменялись неразличимыми словами, издали новые восторженные попискивания, затем Давид весело продекламировал:

Цзин нюй, чи шу, сы э ю чэн юй. Ай эр бу цзянь. Сао шоу, цзи пе.