Книга Венецианский роман, страница 84 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Но его соображения уже мало кто слушал: его котировка явно понизилась; Оресте Нава заметил, что это началось после истории с бульоном. Ведь не к нему обратилась хозяйка, чтобы рассказать о ее духовной близости с Конфуцием и Буддой и о ее вере (процентов эдак на пятьдесят) в переселение душ; ведь это не перед ним она начала страстно защищать сицилийско-тибетского гуру Туриддхананду, у которого в прошлом году прошла курс медитации в Асконе – незадолго до того, как его забрали в полицию. Это человек высокой духовности, и именно поэтому его оклеветали многочисленные завистливые враги. Человек, который умеет вызывать у своих последователей чувство отрешенности, душевного покоя, мистического ощущения жизни, которое, как мистер Сильвера, конечно, знает, совершенно отсутствует в западной цивилизации, такой материалистической и полной абсурдной конкуренции.

— Я, однако, считаю, что фундаментальные ценности западного общества… – осмелился возразить примирительным тоном Президент Ложечки, – хотя они вошли…

Но продолжить ему не удалось.

— А я, – перебил его женский голос, – обретаю душевный покой, когда вяжу на спицах; это самое хорошее средство. Связать красивый рукав реглан – прекрасное упражнение в трансцендентальной медитации, по крайней мере для меня. И вязание крючком тоже.

Это сказала контесса из 346-го номера. Полемическим, почти саркастичным тоном.

Оресте Нава уже заметил и другие знаки ее нервозности, нетерпеливости; очевидно, ей что-то сильно не нравилось в этот вечер. Возможно, ее раздражали слишком интеллектуальные и исторические темы разговоров: Тициан, Наполеон, Конфуций и этот сомнительный гуру Туриддхананда. Жаль. Ведь она тоже нуждается в восточной мудрости, которая помогает возвыситься над жизненными неурядицами и мелкими обидами.

Оресте Нава с ностальгией думает о садах в Сингапуре, изобилующих экзотическими цветами; при мысли о них кажутся незначительными вспышки гнева, которые у него вызывали туземные служащие – китайцы, малайцы, канаки, индийцы и другие местные бездельники. И хотя в этот момент дурачок – забывчивый Луиджи – обносит салатом супругу вице-президента какой-то издательской группы, укоризненный взгляд, который ему бросает Нава, не является оптическим соответствием здоровенному пинку в зад; наоборот, он исполнен снисходительности и философско-мистического понимания, возможного только к востоку от Суэца.

Мир может рухнуть тебе на голову в момент, когда сидишь и мирно пьешь кофе. Я сидела в кресле в салоне Веронезе, и наш славный Нава протягивал мне сахарницу с выражением необъяснимой меланхолии на лице, когда краем глаза я увидела, что прямо ко мне направляется Давид.

Он вел себя совершенно нормально, как будто нашего долгого расставания и не было. Рутинная вежливость, какую можно ожидать от мужа или заботливого любовника. Но именно это вывело меня из себя. А что у нас было нормального? Вдруг мне стала невыносима сама мысль, что он слишком уж хорошо приспособился к распорядку этого приема. Уж лучше бы выкинул что-нибудь экстравагантное, взрывное, скандальное, например, приполз бы ко мне на коленях, стал бы страстно целовать меня перед всеми, сбросил бы с себя дурацкую рубашку, схватил бы меня в охапку и объявил: «Дамы и господа, я люблю эту женщину и сейчас же унесу ее с собой».