Книга Венецианский роман, страница 94 – Карло Фруттеро, Франко Лучентини

Не глядя на него, я сказала голосом, от которого раскололся бы ствол самой толстой секвойи:

— Ну ладно, я валюсь от усталости, иду спать, спокойной ночи.

И направилась, совершенно разъяренная, к своей спальне, а мистер Сильвера открыл ящик и извлек оттуда самое грустное и самое неотразимое из своих «Аа».

* * *

Больше он ничего не сказал, да и не мог бы. Прижимаясь к нему, я чувствовала, как гнев, ожесточение, ревность улетают, и между порывами страсти я вспоминала, с улыбкой и даже растроганная, мои вечерние приступы истерики. В конце концов, это была классическая ссора любовников, говорила я себе, перебирая в памяти все прекрасное, что было между нами; даже ссора была. И я ласкала его, не зная, спит он или нет; в полной темноте в этот час глубокой ночи я думала: «Люблю, но не вижу». И мне хотелось смеяться. Я с нежностью думала о китайцах с их неудавшимся свиданием. И спрашивала себя, отдаваясь разнузданному воображению: а потом, когда забывчивая дама вспомнила о свидании и пришла к бастиону, удалились ли они в укромный уголок среди гранатовых деревьев или направились в бамбуковую хижину?

Древние китайские поэты пользовались еще свежими, чистыми словами, чтобы рассказывать о том, что произошло. Точными, выразительными идеограммами, живыми звуками, изображая жесты одновременно страстные, элегантные, сложные, примитивные и нежные. Серебристые окончания на– инь, соединенные с многозначительными – ян, молоточковые удары у и o, нежнейшие губные и чувственные свистящие, достигающие кульминации во взрывно-мягком ван.

Кто знает, какими бы они были теперь, три тысячи лет спустя, в нашем мире, где невозможно назвать, не вызывая неподходящие ассоциации, ни это бедро, ни эту мочку уха, ни этот затылок?

А может быть, они тоже уже тогда не называли ничего по имени, а предпочитали метафоры: молодой месяц, который погружается в волны озера, дуб и березу, которые переплетают свои ветви во время бури… И медленно, метафорически, я тоже пыталась выразить то, что происходило, и вдохновлялась Венецией, городом влюбленных, как будто я шла тихо-тихо по улочке и поднималась шаг за шагом на набережную, а потом останавливалась на маленькой площади, обходила другую, скользила под узкий портик и пересекала внезапно возникший мост, а потом снова, уже по другому берегу канала, поднималась по широкой улице, вновь спускалась на набережную, пробиралась вдоль основания колокольни, задерживаясь около купола, целовала мозаики бедра, в путанице раскрывающихся двойных окон и воздвигнутых обелисков, в переплетении все более плотном ногтей, фасадов, ушей, гондол, аркад, одного квартала за другим, от одного острова к другому, look, look, Mr. Silvera, качающаяся колокольня, изумительный парапет колодца, божественный плафон, губа, еще один остров темнеет в лагуне. Аа, мистер Сильвера, ааа…

Он разбудил ее, только чтобы попрощаться, когда уже был готов уйти, но потом не сумел помешать ей вскочить, побежать, как безумной, в ванную комнату; она появилась через две минуты наполовину одетой, натянув первые попавшиеся юбку и жакет и набросив на себя плащ: на улице было темно и шел дождь.

— Я провожу тебя до… до места, куда ты должен идти, не знаю… вызову такси… ты сказал, в восемь часов… ты даже не позавтракал… у тебя еще есть полчаса, нет?..