Книга Бостонская ведьма, страница 101 – Андреа Каталано

Хотя некоторые мужчины и впрямь лучше прочих. Я оглядела галерею и увидела Сэмюэла Стрэттона – надежного и крепкого, как скала, всем сердцем преданного Элис, моей лучшей подруге. Он похож на мою Любовь, на моего мужа, Томаса.

А самого Томаса там не было. И не могло быть – он сейчас томился в тюрьме, и его ждала точно такая же судьба, как и меня. Хотя на всем свете не нашлось бы человека более приземленного, чем мой Томас. Он являлся буквально частью земли, ее продолжением, как огромная белая сосна. И сама мысль о том, что суд мог каким-то образом связать его имя со сверхъестественным, с Сатаной, звучала абсурдно. Я снова покачала головой, не переживая о том, что магистраты и все те, кто сидел на галерее, пристально наблюдая за каждым моим движением, любой жест сочтут вдохновленным самим дьяволом.

Из раздумий меня вырвал громкий призыв, адресованный первому из свидетелей.

Им оказался юный Джейкоб Уэстон. Суд счел уместным позвать мальчонку свидетельствовать против меня первым. В самом деле, все это действо и впрямь напоминало какую-то комедию.

Уэстон нерешительно взошел на свидетельскую кафедру перед магистратами.

Румянец на его пухлых щеках выдавал волнение. Я заметила, как дрожала его рука и тряслись губы, пока он клялся на Библии говорить правду. И еще подумала: как занятно, что первым свидетелем выпало стать мальчишке, которого я вылечила, ведь именно благодаря мне он стоял сейчас здесь, живой, дышащий. Разве это не прямое доказательство моей невиновности?

— Расскажите нам, юный Уэстон, о вашем опыте общения с обвиняемой, – велел Дадли.

— С-с-сэр? – переспросил мальчик, слегка заикаясь.

— Обвиняемая – миссис Джонс.

— А, да, – Джейкоб облизнул губы, подыскивая слова. – Несколько месяцев назад я слег с болезнью. Меня терзала лихорадка, а дышать было очень трудно. И на третий день моя мать позвала миссис Джонс, чтобы та меня осмотрела.

— И что произошло потом?

Джейкоб с трудом сглотнул.

— Мм, я не помню, что именно она говорила, пока занималась моим лечением, потому что, понимаете, мне было очень плохо… – он осекся и взглянул на магистратов вопросительно и почти испуганно.

— Продолжайте, – подтолкнул его Дадли.

— Я помню, что она положила мне на лоб охлаждающую примочку, от которой меня очень сильно затрясло. Это было неприятно. А потом намазала мне голую грудь какой-то мазью, и та начала жечь кожу.

— Все это не похоже на способы принести больному облегчение, мистер Уэстон.

— Ну да, пожалуй, да.

— Продолжайте.

— А потом, насколько я помню, она распахнула окна спальни настежь, а ночь тогда была очень холодная, и ветер пробирал до костей. Я дрожал и умолял ее закрыть окна, но она…

— Она – то есть обвиняемая? – перебил его Дадли.

— Да, она не желала меня слушать. И бормотала надо мной какие-то слова, пока еще руками делала вот так, будто вытягивает из меня что-то невидимое и выбрасывает в окно…

— А что она бормотала, мистер Уэстон?

— Я не могу вспомнить, потому что меня трясло так, что зуб на зуб не попадал, и я ничего не слышал за клацаньем собственной челюсти.

— Ни единого слова?

— Ни единого, сэр.

— Продолжайте. Что было дальше?

— А через некоторое время я почувствовал себя так, словно моя грудь налилась какой-то тяжестью… – Мальчик поднял глаза к потолку, как будто пытался отыскать подходящие слова где-то там, между балок, – …не знаю, как еще это описать.