Книга Обнажая запреты, страница 81 – Яна Лари

— Всё хорошо, Анюта. Не хмурься. Я поспешил.

Синева его радужек полыхает голодом. Радует, что у Артёма железный самоконтроль. Сходства с Севером я бы точно не пережила. Даже в одержимости.

— Мы уже неприлично задерживаемся, — отвожу взгляд, не зная, что ещё сказать.

Пытаюсь прогнать двоякое чувство вины одновременно перед собой и перед ним. Мы не делаем ничего плохого. Желание построить отношения, оно обоюдное. Вот и мать говорит, что это главное. Я хочу быть с ним, хочу покоя. Он хочет быть со мной. Очень…

— Подожди. Тебя выдаст румянец, — хрипло шепчет Артём. — Ты говорила, что наморозила ягод на зиму?

— Ну да, — растерянно смотрю на него. — для выпечки. Там, внизу в морозилке…

Не успеваю договорить, а он уже достаёт первый же контейнер.

— Что тут у нас? М-м-м… клубника. Беленькая почти вся, покрытая инеем. Отлично. Анют, закрой глаза.

— Зачем? Ла-а-адно, — сдаюсь, не устояв перед его улыбкой. — Надеюсь, ты не собираешься её… Ох…

Обжигающий холод проходится вдоль ключицы. Лёд по коже — тепло по сузившимся венам. Дрожь цепной реакцией прокатывается по телу. Так и стою ошеломлённая. Это так… Так… Как бывает только, когда на меня смотрит Север.

— А-а-ань, — вымученный стон разбивается о мой висок. — Если бы мы были сейчас одни…

— Мы не одни, — зябко растираю руками плечи.

Чувство такое будто выпал первый снег. В июле. На моей кухне.

Шок и зыбкое ощущение чуда, которое никто кроме тебя не видит. И поэтому чужое присутствие рядом мешает. Раздражает.

Только в реальной жизни чудес не бывает.

«Или мы просто перестаём в них верить», — приходит вдруг в голову.

Почему-то сразу становится жалко: себя, Артёма, всех. Мы вырастаем, обжигаемся, разочаровываемся и в какой-то момент просто становимся чёрствыми.

— Прости. Я, кажется, заигрался.

Артём отворачивается. Его голос звучит сухо, отчуждённо как-то.

— Это было неожиданно, — опускаю голову. Сжимаюсь вся. — Всё в порядке.

Я не вру, но гордиться здесь нечем. Полуправда то же самое, что полуложь, но почему-то настоящим жить пока сложнее, чем прошлым. А жизнь не спрашивает. Она просто бежит своим чередом.

Старшинов рассеянно бросает ягоду на дно одного из стоящих рядочком бокалов.

— Моим будет, — роняет едва слышно в тишину. — Я схожу, лицо умою, если ты не против.

Злится. Я предупреждала, что обоим будет тяжело, а он отмахнулся. Теперь бесится.

— Нет, конечно. Ванная — вторая дверь по коридору.

— Буду ждать тебя со всеми в гостиной.

— Хорошо, Артём.

Дожидаюсь, когда он выйдет и закрываю лицо руками. Вечер только начался, а я уже так устала, что улыбку хоть нитками к лицу пришивай. Знаю не время, но мне нужна перезагрузка. Прошмыгиваю на задний двор. Щелчок зажигалки, вороватая затяжка. Фоном музыка. Соседи что-то празднуют, гомон стоит на всю улицу.

В лёгких никотин, в голове мысли. Очень много мыслей, особенно тех, о которых думать не хочется — они самые настырные. Даже к Лане на работу сегодня заскочила. Разумеется, не от большого желания её видеть. Мы больше не общаемся. Я только хотела напомнить себе, почему поступаю именно так, как поступаю. Убедилась.

Перед глазами до сих пор стоит растерянное лицо Севера. Не ожидал меня там увидеть, боялся сдам его похождения. Значит, всё-таки ею дорожит, а со мной — условность, страх, что наследил. И всё.